Я стоял у окна спиной к ней и держался за подоконник.

Из технологов. С четвёртого цеха. В девяносто шестом.

В девяносто шестом я был старшим технологом четвёртого цеха завода «Металлург».

Мне было тридцать четыре. У меня была жена Таня и двое детей.

Я не помнил её лица.

Вот что было самое страшное. Я стоял у окна в общежитской комнате и пытался вспомнить комплектовщицу из заготовительного по имени Нина — и не вспоминал.

Их через цех проходили сотни. Я знал по имени бригадиров, мастеров, кладовщиц, людей из ЦЗЛ. А комплектовщиц из заготовительного — нет.

Может быть, это была не я.

В четвёртом цеху в девяносто шестом работали и другие технологи. Старший был один — я. Но были ещё цеховые, были из бюро, был Самохин, который тогда только пришёл.

Может быть, кто угодно.

Я очень хотел, чтобы это был кто угодно.

— Лёш, — сказала за спиной Нина Фёдоровна. — Ты чего там стоишь?

— Сейчас.

Я закрыл форточку и вернулся к столу.

— Мам, — сказал я. — А как его звали?

Она посмотрела на меня.

— Вот этого я тебе не скажу, — сказала она. — Извини. Это я одна знаю и одна унесу.

И всё.

Она больше про это не говорила ни слова — ни в тот вечер, ни утром в воскресенье, ни когда я провожал её к «Ниве».

Уехала она в час дня.

Зинка с областными номерами просигналила у подъезда, Нина Фёдоровна вышла с пустыми сумками — она их все оставила мне, — и мы постояли у машины.

— Ты звони, — сказала она.

— Буду.

— Не «буду», а звони. Раз в неделю.

— Раз в неделю.

Она постояла.

И вот тут она сделала то, от чего я едва не сломался.

Она подняла руку и поправила мне воротник куртки.

Обычным материнским движением, которое делают, не задумываясь.

— Худой всё равно, — сказала она. — Ты ешь.

— Ем.

Она села в машину.

И уехала.

Я стоял у подъезда минут десять после того, как «Нива» скрылась за поворотом.

Она не спросила ни разу.

Вот что я понял, стоя там.

Она два дня прожила в моей комнате и ни разу не спросила, почему я, начальник службы, который три месяца назад по телефону рассказывал про повышение, сейчас приходит с работы в восемь вечера с руками в металлической пыли.

Она видела руки. Она видела рабочую куртку. Она видела, что я ухожу в шесть утра и прихожу в темноте.

И ничего не спросила.

Потому что если бы спросила — мне пришлось бы отвечать, и я бы сказал, что меня сняли.

Она это понимала лучше меня.

Тринадцать суток до государственных испытаний.

В комнате пахло чужим домом — яблоками, печкой и полотенцем, в котором был завёрнут хлеб.

Я сел за стол, отодвинул банки и достал блокнот.

«Замечания к системе входного контроля. Взгляд снизу. Пункт двадцатый».

Резников вызвал меня в понедельник, десятого ноября, в восемь утра.

Вызвал через мастера участка — не звонком, не по громкой связи, а запиской, потому что у слесаря пятого разряда Кузнецова А. М. не было допуска в административный корпус и его надо было проводить.

Провожал меня Ерёмин лично.

— Алексей Михайлович, — сказал он в лифте, жуя жвачку. — Разовый пропуск оформил на два часа. Если задержитесь — позвоните, продлю.

— Спасибо.

— Да не за что. — Он смотрел на табло этажей. — Поздравляю, кстати.

— С чем?

Он улыбнулся.

— Ну, вас же не просто так наверх зовут.

Кабинет первого заместителя генерального директора за неделю не изменился.

Тот же кофе, те же кожаные кресла, тот же бесшумный кондиционер.

Резников сидел за столом и читал что-то с планшета. Он не встал и руки не подал.

— Садитесь.

Я сел.

— Ситуация следующая, — сказал он, откладывая планшет. — Прогон закончен. Из двухсот двадцати четырёх плат к установке допущены семьдесят девять. Сто сорок пять в изоляторе.

— Я знаю.

— Знаете. — Он посмотрел на меня. — Знаете вы это, Алексей Михайлович, потому что четыре вечера подряд нелегально ходили в первый корпус через чёрный ход, не имея допуска.

Я молчал.

— Ерёмин доложил мне в пятницу, — сказал Резников. — Он ведёт журнал прохода через служебные входы, там стоят датчики. Я приказал не давать этому хода.

— Спасибо.

— Не за что. — Он сцепил пальцы. — Теперь по делу. Красько провела прогон и разработала методику. Методика согласована военной приёмкой. Она справилась.

— Она отлично справилась.

— Согласен. — Резников выдержал паузу. — А теперь скажите мне как специалист: она вытянет ближайшие десять суток?

Я подумал.

Подумал честно, потому что вопрос был не риторический.

— Нет, — сказал я.

— Обоснуйте.

— Обратная сборка двадцати бортов, — сказал я. — Это семь суток в две смены при полной загрузке участка. Параллельно приёмка третьей партии — она приходит четырнадцатого, это ещё тысяча двести плат, и их надо прогнать по новой методике. Параллельно предъявительские испытания на каждый борт — а это очередь в испытательную лабораторию. Параллельно подготовка документации к государственным испытаниям: паспорта, протоколы, ведомости комплектации.

Я загибал пальцы.

— Четыре потока, которые надо состыковать по времени. Это не диагностика. Это организация.

— И Красько этого не умеет.

— Красько блестящий диагност, — сказал я. — Она видит в изделии то, чего не вижу я и не увидит никто на заводе. Но она не умеет строить поток. У неё сейчас четыре человека и семь параллельных задач, и она пытается делать их все сама, потому что не умеет отдавать.

Резников чуть улыбнулся.

— Знакомо звучит?

— Знакомо, — сказал я. — Я так делал в сентябре.

Он встал и прошёлся до окна.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь я скажу.

Он повернулся.

— Ваше отстранение — это решение заказчика, и я его не отменю. Дементьев сказал: до окончания государственных испытаний вы не исполняете обязанности начальника службы. Это прямая формулировка, и обходить её я не буду.

— Понимаю.

— Но в приказе Дементьева нет ни слова о том, что вы не можете работать в службе на другой должности.

Я поднял голову.

Резников вернулся к столу и достал из папки лист.

— Проект приказа, — сказал он. — Кузнецов Алексей Михайлович переводится на должность заместителя начальника службы входного контроля критических узлов.

Он положил лист передо мной.

— Условия. Первое: начальник службы — Красько Евгения Павловна. Не исполняющая обязанности — начальник. Я вчера подписал ей постоянный приказ.

— Хорошо.

— Второе: вы подчиняетесь ей. Не «формально числитесь», а подчиняетесь. Она ставит задачи, вы исполняете.

— Хорошо.

— Третье. — Он постучал пальцем по листу. — Право решающей подписи на актах входного контроля остаётся за ней. Вы имеете право ставить партию в изолятор. Вы не имеете права выпускать партию в производство и возвращать её поставщику. Это делает она.

Я читал текст приказа.

Там всё было именно так, как он сказал.

Заместитель начальника службы. Оклад восемьдесят две тысячи — на тринадцать меньше, чем было. Право изолятора без права выпуска.

Через десять недель после того, как я эту службу создал.

— Алексей Михайлович, — сказал Резников. — Я понимаю, как это выглядит.

— Как это выглядит?

— Как унижение.

Я положил лист.

И вот здесь я должен сказать честно, потому что иначе всё это не имеет смысла.

Мне было плохо.

Не обидно — плохо, физически. Я сидел в кожаном кресле, читал приказ и чувствовал под рёбрами тяжесть, ту самую, знакомую, которая в прошлой жизни у меня появлялась перед скандалом на планёрке.

Сорок лет я был старшим. Сорок лет — плюс эти три месяца.

Я ни разу в жизни не подчинялся человеку моложе себя на тридцать семь лет.

— Я подпишу, — сказал я.

Резников поднял бровь.

— Так быстро?