— А чего тянуть?

— Обычно в таких случаях просят подумать до завтра.

— Аркадий Ильич. — Я взял ручку. — Десять суток. Если я буду думать до завтра, останется девять.

Я расписался.

Резников забрал лист и убрал в папку.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь неофициально.

Он сел напротив, не за стол, а в соседнее кресло.

— Вы знаете, почему я это сделал?

— Потому что вам нужен поток.

— Это первое. — Он кивнул. — Есть и второе.

Он помолчал.

— Третьего ноября вы встали на совещании и доложили о собственной ошибке. Я вас накануне просил этого не делать. Я привёл вам четыре аргумента, и все четыре были верные, и вы их все приняли, и всё равно сделали по-своему.

— Было.

— Я после того совещания двое суток думал, — сказал Резников. — И пришёл к выводу, который мне не понравился.

— Какому?

— Что я бы так не сделал.

Он сказал это ровно, без всякой театральности, как констатируют показание прибора.

— Я двадцать пять лет в этом бизнесе, Алексей Михайлович. Я умею считать риски лучше всех на этом заводе. И вот я посчитал ваш ход и получил, что он проигрышный по всем параметрам: вы потеряли должность, дали козырь холдингу, подставили директора.

Он посмотрел на меня.

— А потом я посчитал ещё раз, с другим горизонтом. И получил другое.

— Что получили?

— Что если бы вы промолчали, то в декабре, когда завод получит третью партию от нового поставщика, мы бы проверяли её по вашей старой методике, — сказал Резников. — И я бы за неё отвечал. Снова.

Он встал.

— Я не прощаю ошибок, Кузнецов. Это правда, и вы её знаете. Я покупаю людей, которые их признают. Они дешевле и надёжнее.

— Дешевле?

— Разумеется. — Он впервые за разговор усмехнулся. — Человек, который сам себя снял с должности, не требует прибавки.

Женя узнала о приказе от меня.

Я пришёл в лабораторию в десять, уже с новым пропуском — Ерёмин оформил за полчаса, с той же вежливой улыбкой, — и положил копию приказа на её стол.

Она прочитала.

Потом подняла голову.

— Вы понимаете, что это идиотизм?

— Не понимаю.

— Вы создали службу. Вы её начальник. Я у вас работаю два месяца.

— Женя. — Я сел напротив. — Я эту службу создал и завалил первую же партию. Вы за две недели написали методику, которая её ловит. Какой тут идиотизм?

— Такой, что вас сняли, а не меня.

— Меня сняли правильно, — сказал я. — Дементьев объяснил мне это в кабинете директора, и он прав от первого до последнего слова. Если приёмку ведёт человек, который однажды решал не по физике, любая проверка это заметит. Это не наказание. Это гигиена.

Она молчала.

— И ещё, — сказал я. — Есть вещь, которую вы, может быть, не заметили, а я заметил.

— Какая?

— Вы за эти две недели ни разу не спросили у меня разрешения.

Женя нахмурилась.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы принимали решения сами: какой профиль ставить, какую выборку брать, что делать с четырьмя платами из «хороших» групп. Вы мне докладывали как факт, а не спрашивали как у начальника. И при этом вы четыре вечера гоняли меня как подсобника — пили, сверли, переделай.

Я развёл руками.

— То есть фактически вы уже были начальником службы. Приказ просто это догнал.

Она смотрела на меня секунд пять.

— Ладно, — сказала она.

В пятый раз за три месяца.

Но в этот раз оно прозвучало иначе.

Первая задача, которую она мне поставила, была в тот же день, в половине первого.

— Алексей Михайлович.

— Слушаю.

— У меня четыре потока и они не стыкуются. — Она развернула ко мне лист, исчирканный стрелками. — Обратная сборка, приёмка третьей партии, предъявительские в ИЛ и документация. Я третий день пытаюсь это уложить в график и не могу.

Я посмотрел на лист.

Это был честный, добросовестный и совершенно безнадёжный документ. Она пыталась нарисовать все четыре потока последовательно, и у неё получалось двадцать три дня вместо тринадцати.

— Дайте карандаш, — сказал я.

Я перечертил за сорок минут.

— Смотрите. Первое: вы сейчас пытаетесь сначала принять третью партию, а потом собирать. Так нельзя, потому что борта надо начинать собирать сегодня, а партия придёт четырнадцатого.

— А из чего собирать?

— Из семидесяти девяти, которые уже прошли прогон. — Я обвёл цифру. — Семьдесят девять плат — это семьдесят девять бортов. Нам нужно десять. Мы полностью закрываем потребность прямо сейчас, из того, что лежит на столе.

Женя моргнула.

— Я об этом не подумала.

— Вы считали всю партию, а надо считать потребность. Десять бортов на испытания — это десять контроллеров, десять модулей телеметрии, десять инерциальных блоков и сорок регуляторов.

Я зачеркнул половину стрелок.

— Второе. Третья партия к испытаниям вообще не нужна. Её принимаем спокойно, в фоне, по нормальной процедуре, без гонки. Она пойдёт на серию в декабре.

— А если Дементьев спросит?

— Дементьев спросит про десять бортов, а не про склад.

Я нарисовал заново.

— Третье. Предъявительские в ИЛ — узкое место, у них одна камера полунатурного моделирования и три часа на борт. Десять бортов — тридцать часов. Значит, надо договариваться о второй смене в лаборатории, иначе они физически не успеют.

— Иван Андреевич не согласится.

— Согласится. — Я отложил карандаш. — Я схожу.

Женя посмотрела на новый график.

Десять дней. Всё влезало. С запасом в сутки.

— Как вы это сделали? — спросила она.

— Убрал из плана то, что не нужно для задачи, — сказал я. — Вы пытались сделать всё. Я так в сентябре делал, помните, чем кончилось.

Она долго смотрела на лист.

Потом сказала:

— Я поняла, почему Резников вас вернул.

Иван Андреевич согласился на вторую смену.

Не сразу — он полчаса объяснял мне, что у него люди, график, отпуска и что лаборатория и так работает на пределе.

Я слушал не перебивая.

А потом сказал:

— Иван Андреевич. Я прошу не за службу. Я прошу лично.

— В смысле?

— В июле я вас публично размазал по стенке из-за дубовой медной прокладки, — сказал я. — При военпреде, при вашем начальнике ОТК, при всех. Вы были виноваты, но я это сделал неправильно: я мог отвести вас в сторону и сказать наедине.

Начальник испытательной лаборатории молчал.

— Я за это извиняюсь, — сказал я. — С опозданием на четыре месяца.

Иван Андреевич снял очки и потёр глаза.

— Да ладно, — сказал он. — Я тогда действительно проспал.

— Проспали. Но я мог иначе.

Он помолчал.

— Вторую смену дам, — сказал он. — С четверга. Но учтите: у меня Люба с ребёнком, она до восемнадцати, я её не поставлю.

— Не надо Любу. Достаточно двоих.

Вечером в лабораторию зашёл Марк Борисович.

Он принёс аттестационные документы на второй стенд — паспорт, протокол первичной аттестации, свидетельство, — и положил их Жене на стол.

— Держи, дочка. Всё по форме, комар носа не подточит.

— Спасибо, Марк Борисович.

— Не за что. — Он снял очки и начал протирать. — Я, между прочим, за эти две недели узнал слов больше, чем за предыдущие сорок лет. Гермоввод. Пульсации. Деградация быстродействия.

Он водрузил очки обратно и посмотрел на меня.

— Лёша, выйдем.

Мы вышли в коридор первого корпуса.

Там было пусто и гулко, горела каждая вторая лампа.

— Ты приказ подписал? — спросил метролог.

— Подписал.

— Заместителем.

— Заместителем.

Марк Борисович покивал.

— Я тебе одну вещь скажу и пойду, — сказал он. — В семьдесят шестом году меня понизили. Был начальником бюро, стал старшим инженером. За то, что я аттестовал прибор, который потом не сошёлся на межлабораторных сличениях.

— И?

— И я полтора года ходил старшим инженером и всех ненавидел, — сказал старик буднично. — Начальника, который меня понизил. Того, кого посадили на моё место. Комиссию. Себя, кстати, тоже — но себя меньше всех, себя я как-то умел оправдывать.