Я положил руки на стол.

— Женя. Привезите тетрадь.

Она повернулась ко мне.

— Завтра привезу, — сказала она.

— И ещё. Стенд. Камера, полная нагрузка, генератор пульсаций в шине питания. Вы говорили — неделя работы.

— Неделя, если вдвоём.

— Начинаем завтра с утра.

Она долго смотрела на меня.

— Алексей Михайлович. Вы понимаете, что если это подтвердится, то виноваты будете вы?

— Понимаю, — сказал я.

— И вы всё равно хотите это проверить?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Не хочу. Но проверю.

Двадцать девять суток до государственных испытаний.

Приёмка остановлена. Отгрузки нет. Двенадцать бортов стоят в цеху, и никто не знает, что с ними.

А у меня в ящике лежит неподписанное заявление инженера, без которого я это не вытяну.

Стенд мы собирали шесть суток.

Он получился уродливый.

Основа — та самая настольная термокамера, у которой Женя выпилила заднюю стенку и вварила гермоввод на двадцать четыре канала. Внутрь вставала плата в жгуте, а снаружи к гермовводу подключалось всё остальное: лабораторный блок питания, имитатор нагрузки, генератор пульсаций и осциллограф.

Имитатор нагрузки Женя собрала из четырёх силовых модулей, снятых со списанных регуляторов хода. Они жрали ток по реальной циклограмме полёта — не ровно, а рывками, как жрут двигатели, когда автоматика парирует крен.

Генератор пульсаций — самодельная плата на куске текстолита, которая наводила в шину питания те самые помехи, что наводят четыре работающих регулятора.

И главное — программная нагрузка. Вадик выпросил в КБ у Рубцова тестовую прошивку, которая гоняла контроллер в режиме полного вычислительного цикла: двести раз в секунду считать контур управления, одновременно вести обмен по четырём шинам, одновременно писать телеметрию.

— Вот теперь ей плохо, — сказала Женя, глядя на осциллограмму. — Теперь она работает так, как в воздухе.

Мы работали по восемнадцать часов.

Я в этом стенде делал руками всё, что не требовало понимания схемотехники: варил кронштейны, сверлил, тянул проводку, подгонял гермоввод по месту. Женя паяла и настраивала.

На четвёртые сутки она впервые за две недели заговорила со мной не по работе.

— Алексей Михайлович.

— М?

— Вы у меня в гараже, в первый день, сказали одну вещь. Что там, в ноябре, поднимется машина, в которой будет моя подпись.

— Говорил.

— Вы это тогда придумали, чтобы меня зацепить?

Я отложил паяльник.

— Нет, — сказал я. — Я так думал.

— А сейчас?

— И сейчас думаю. Просто я три недели вёл себя так, будто не думаю.

Она кивнула и вернулась к плате.

Больше мы об этом не говорили.

Параллельно со стендом я делал вторую работу.

Я поднимал документы. Все, с самого начала.

Это было унизительное занятие, потому что перепроверять приходилось себя.

Я разложил на столе в кабинете всё, что касалось партии от одиннадцатого сентября: восемнадцать листов документарного протокола, двадцать два листа геометрии, шесть шлифов, спектрограмму, полсотни протоколов функционального прогона, упаковочные листы, сертификаты, таможенную декларацию.

И начал читать заново, строчка за строчкой, с карандашом.

Три дня.

Ничего.

Всё сходилось так же безупречно, как сходилось одиннадцатого сентября. Номера партий, количества, печати, контрольные коды, прослеживаемость от сертификата до изделия.

На четвёртый день я пошёл в цех.

Не в зону сборки — в цеховой архив. Туда, где в шкафах лежат журналы, которые никто никогда не открывает: журналы предъявления, журналы операционного контроля, журналы сдачи смены.

Я взял журнал операционного контроля ОТК по участку «Орлана» и сел с ним прямо там, между шкафами, на табурет.

Почерк Зинаиды Петровны я узнал сразу: мелкий, наклонный, очень ровный, с твёрдыми нажимами, какому учили в школе шестьдесят лет назад.

Страница за страницей. Даты, номера бортов, номера операций, отметки о приёмке, подписи.

Двадцатое октября.

«Прим.: в партии контроллеров (акт ВК от 12.09, уп. лист 4412) присутствуют изделия трёх различных кодов даты изготовления (нед. 07, 22, 31). Изделия перемешаны в пределах одной упаковки. Нарушений требований КД и ТУ не выявлено».

Я сидел на табурете в архиве и смотрел на эту строчку.

Двадцатое октября.

Она написала это двенадцать дней назад. Написала аккуратно, по всем правилам, в своём журнале, в своей зоне ответственности. Никому не побежала докладывать — потому что нарушения не было и потому что лезть в чужую зону она считала неправильным.

И была права. Совершенно права.

А я, начальник службы входного контроля, за эти двенадцать дней ни разу не открыл журнал операционного контроля.

Хотя сам же в сентябре писал в приказе про границу по складу комплектации и про то, что ОТК ловит брак на готовом изделии и приходит ко мне с претензией.

Граница работала. Просто по ней никто не ходил.

Я поднял голову и минуты две смотрел в стену.

Потом достал телефон.

— Женя. Бросайте всё. Мы неправильно формируем выборку.

Мы переделали план испытаний за вечер.

Раньше он выглядел так: взять из партии двадцать плат случайным образом и прогнать.

Теперь он выглядел иначе.

— Три группы, — говорил я, черкая на листе. — По коду даты. Седьмая неделя, двадцать вторая, тридцать первая. Внутри каждой группы — по шесть штук. Гоняем группами, не вперемешку.

— Смысл?

— Смысл в том, что если в партии два кластера, то они должны с чем-то коррелировать. — Я постучал карандашом по листу. — Ваши три аномальных борта — второй, шестой и седьмой. Давайте поднимем паспорта и посмотрим, какие коды дат стояли на них.

Паспорта мы подняли к полуночи.

Борт номер два: контроллер, код даты — седьмая неделя.

Борт номер шесть: седьмая неделя.

Борт номер семь: седьмая неделя.

Борт номер десять — тот, который лежал в степи: седьмая неделя.

Женя медленно положила паспорт на стол.

— Четыре из четырёх, — сказала она.

— А остальные шесть?

Мы проверили остальные шесть.

Двадцать вторая. Тридцать первая. Двадцать вторая. Двадцать вторая. Тридцать первая. Тридцать первая.

Ни одной седьмой.

В лаборатории было слышно, как гудит трансформатор в блоке питания.

— Это оно, — сказала Женя.

— Это корреляция, — сказал я. — Не доказательство. Доказательство — когда мы воспроизведём отказ на стенде.

Стенд запустили двадцать девятого октября в шесть утра.

Мы не ложились.

Протокол вёл Марк Борисович — я специально его позвал, потому что понимал: если это подтвердится, мне понадобится человек с метрологическим клеймом, который распишется за каждую цифру.

Старик пришёл в полшестого, в свежем халате, с очками на изоленте, и сел за стол с журналом.

— Ну, — сказал он. — Показывайте.

Первая группа — двадцать вторая неделя. Шесть плат.

Каждую: установка в жгут, закрытие камеры, выход на минус тридцать, выдержка сорок минут, включение полной вычислительной нагрузки, включение имитатора силовой нагрузки, включение генератора пульсаций.

И снятие параметров каждые пять минут в течение часа.

Первая плата.

Время отклика на плюс двадцати двух: сто двенадцать микросекунд.

На минус тридцати под нагрузкой: сто двадцать одна.

Рост восемь процентов.

— В норме, — сказал Марк Борисович и записал.

Вторая. Сто тринадцать — сто двадцать. Семь процентов.

Третья. Девять процентов.

Четвёртая, пятая, шестая — от семи до десяти.

— Группа двадцать два: разброс параметров в пределах нормы, аномалий не выявлено, — продиктовал метролог.

Вторая группа — тридцать первая неделя. Шесть плат.

От шести до одиннадцати процентов.

— Аномалий не выявлено.

Было половина второго дня. Мы работали восемь часов.