И до меня медленно, тяжело, как доходит до человека содержание телеграммы, дошло, что произошло.

Акт комиссии от девятого октября, подписанный шестью подписями и печатью военной приёмки, был неверен.

Причину мы не нашли.

Мы нашли то, что было удобно найти, и закрыли на этом дело, и все выдохнули, и продолжили собирать изделия.

Двенадцать бортов.

Я поднял голову и посмотрел на Женю.

Она смотрела не на меня. Она смотрела на разбитый аппарат на брезенте, и лицо у неё было такое, будто ей физически плохо.

— Женя.

Она повернулась.

— Ваша тетрадь, — сказал я. — Она у вас с собой?

— Нет, — сказала она. — Она дома. Вы же её не взяли.

Дементьев приехал в тот же день, к вечеру.

Он не летел — он ехал триста сорок километров на машине, потому что аэродром был закрыт по погоде, и приехал в половине девятого, серый от усталости, в том же бушлате.

Совещание провели в кабинете генерального директора.

За столом сидели: Виктор Степанович, Резников, главный инженер, начальник производства, Иван Андреевич, начальник ОТК, Вадик и я. Щукин — отдельно, сбоку, с планшетом.

Дементьев не стал садиться.

— Изложите, — сказал он.

Я изложил.

Коротко, по фактам: отказ на привязном прогоне, характер отказа идентичен отказу изделия номер десять, борт собран после восстановления контура, журналы ежесменного контроля в наличии, сопротивление рабочих мест в норме, подписи есть.

— Вывод? — спросил полковник.

— Вывод: выводы комиссии от девятого октября не подтверждаются.

В кабинете было очень тихо.

— То есть причина отказа изделия номер десять не установлена, — сказал Дементьев.

— Так точно.

— А что установлено?

— Установлен факт умышленного повреждения контура защиты, — сказал я. — Это факт, он подтверждён. Связь этого факта с отказом изделия не подтверждена.

Дементьев медленно кивнул.

— Виктор Степанович, — сказал он, поворачиваясь к директору. — Я вам сейчас скажу, как это выглядит с моей стороны. Постарайтесь не перебивать.

Генеральный молчал.

— Тридцатого сентября у вас упало изделие. Вы создали комиссию, комиссия десять суток работала и выдала заключение. Под заключением стоит подпись представителя заказчика — то есть моя, опосредованно, через старшего лейтенанта Щукина.

Он говорил ровно, без выражения.

— Двадцать второго октября у вас отказало второе изделие, собранное после устранения причины, указанной в этом заключении. Из чего следует, что заключение было неверным.

Он сделал паузу.

— Это значит, что в течение тринадцати суток ваш завод собирал изделия, зная, что причина отказа не установлена, и полагая, что она установлена. Двенадцать штук.

— Товарищ полковник… — начал главный инженер.

— Я просил не перебивать.

Тишина.

— Старший лейтенант Щукин.

Военпред встал.

— Ваше решение?

Щукин раскрыл планшет.

— Приёмка изделий по теме приостанавливается, — сказал он. — Полностью. По всей номенклатуре, включая комплектующие. С двадцать третьего октября ноль часов.

— Основание?

— Отсутствие установленной причины двух отказов однотипного характера.

— Записывайте, — сказал Дементьев.

Щукин записал.

Генеральный директор закрыл глаза.

Я знал, что это значит в цифрах, потому что за три месяца научился считать такие вещи.

Приостановка приёмки — это остановка отгрузки. Остановка отгрузки — это отсутствие поступлений по контракту. Отсутствие поступлений при работающем производстве — это минус сорок миллионов в месяц, которых у завода не было.

И это второй раз за полгода. В июле уже было.

— Сроки? — хрипло спросил Виктор Степанович.

— Приёмка возобновляется после установления причины и выполнения корректирующих мероприятий, — сказал Щукин. — Срок не устанавливается.

— Государственные испытания двадцатого ноября?

— Программа государственных испытаний остаётся в силе, — сказал Дементьев. — Двадцать девять суток. Если к этой дате вы не выставите десять исправных изделий, тема будет вынесена на коллегию с рекомендацией о передаче площадки.

Он обвёл кабинет взглядом.

— Я не хочу этой рекомендации, — сказал он неожиданно. — Мне не нужна вторая площадка, которая будет полгода разворачивать производство. Мне нужна ваша. Но мне нужна такая ваша, которая понимает, что она делает.

Он повернулся ко мне.

— Кузнецов.

— Я.

— Двадцать третьего сентября, на полигоне, я вам сказал одну вещь. Вы помните какую?

Я помнил.

— Не искать виноватого. Искать причину.

— Вы искали причину?

Я стоял в кабинете, где сидели восемь человек, и смотрел ему в лицо.

И сказал правду.

— Я искал виноватого, товарищ полковник.

Дементьев молчал секунды три.

— Спасибо, — сказал он. — Это первый честный ответ за сегодня.

Он застегнул бушлат.

— У вас была версия, — сказал полковник, глядя на меня. — Версии больше нет.

Он пошёл к двери.

— Что у вас есть?

В цех я зашёл в половине десятого вечера.

Сам не знаю зачем. Надо было домой, а я пошёл в цех.

Вторая смена на «Орлане» не работала — сборку остановили в тот же день, как только приостановили приёмку, — но в основном пролёте шла обычная жизнь: собирали редукторы, шипела пневматика, гудела вентиляция.

Я прошёл вдоль ряда столов.

И понял, что на меня смотрят.

Не открыто. Заводские так не смотрят. Просто вдоль всего пролёта, стол за столом, люди на секунду поднимали голову, встречались со мной глазами и опускали обратно.

Это было хуже, чем если бы кто-то что-то сказал.

У третьего ряда стоял Михалыч — уже переодетый, в куртке, с сумкой, явно шёл домой.

— Лёх.

— Привет, Михалыч.

Он потоптался.

— Правда говорят, семнадцатый развалился?

— Правда.

— И что теперь?

— Приёмку остановили. Всю. Со вчерашней ночи.

Старый сборщик помолчал, глядя куда-то в сторону конторки.

— Лёх, — сказал он наконец. — Я тебе одну вещь скажу, а ты не подумай ничего.

— Говори.

— Я шестнадцатого этот контроллер ставил. — Он посмотрел мне в лицо. — Своими руками, операция тридцать четыре. У меня в журнале роспись стоит.

— Знаю.

— И браслет у меня был. И площадку я утром проверял, зелёный горел. И Петровна после меня смотрела, полноту стыковки щупом мерила.

Он поправил сумку на плече.

— Я не оправдываюсь. Я к тому, что если там опять скажут «статика» — то это не по нам. Мы всё делали, как ты велел.

— Не скажут, — сказал я. — Статика ни при чём. Мы это сегодня и доказали.

Михалыч кивнул, но не сдвинулся.

— А что при чём?

Я стоял посреди цеха и не знал, что ему ответить.

Ему — конкретному человеку, который тридцать один год собирает изделия руками и который сегодня весь день думал, не он ли виноват.

— Пока не знаю, — сказал я. — Но узнаю. И когда узнаю — приду и скажу тебе первому.

— Ладно, — сказал Михалыч. — Приходи.

Он пошёл к выходу и на полпути обернулся.

— Лёх. Ты только не ищи опять, кто где стоял. Ты в тот раз ищи, почему железо сдохло. Ты ж это умеешь.

Я вышел из административного корпуса в одиннадцатом часу.

Ночь была ясная и морозная. Над заводом стояли крупные звёзды, и дыхание шло паром, и под ногами хрустел прихваченный ледком асфальт.

Я дошёл до первого корпуса и открыл дверь лаборатории.

Свет горел.

Женя сидела за своим столом, не сняв бушлата, и смотрела в стену.

Я сел напротив.

Мы молчали, наверное, минуты полторы.

— Я подписал акт третьим, — сказал я наконец. — Девятого октября. Я стоял перед комиссией и докладывал про механизм скрытого повреждения, и все выдохнули, и я выдохнул вместе со всеми. Потому что версия снимала вину с меня.

Женя не шевелилась.

— Вы мне восемнадцатого принесли тетрадь с обратимостью, — продолжал я. — Я всё понял тогда же, на второй минуте. И начал искать возражения.