— Твою мать, — сказал Руслан.

— Это я виноват, — сказал я. — Я этот гермоввод вваривал и поставил его снизу, потому что так было удобнее подводить жгут. А надо было сверху.

Женя молча смотрела на наледь.

— Переваривать сутки, — сказала она. — У нас их нет.

— Переваривать не надо. — Я встал. — Нужен отбойник. Козырёк над вводом изнутри, из нержавейки, миллиметр, с уклоном в сторону. Вода пойдёт по нему мимо. И уплотнитель поменять, у ремонтников есть маслобензостойкий шнур, я видел.

— Сделаете?

— За полтора часа.

Я сделал за час двадцать.

Сергей всё это время стоял рядом и смотрел, как я гну нержавейку на оправке и подгоняю по месту.

— Слушай, — сказал он под конец. — А ты как понял-то? Что дверь?

— Рукой, — сказал я. — Там, где подсос, стенка всегда холоднее. Это не электроника, это теплотехника. Я её знаю.

Женя запустила стенд в половине одиннадцатого.

Он отработал всю ночь и потом ещё шесть суток без единого сбоя.

Она мне ничего не сказала.

Но на следующий вечер, когда я пришёл, на моём месте у тисков лежала коробка с новыми надфилями. Хорошими, швейцарскими, набор из шести.

Я на них посмотрел и ничего не спросил.

Щукин пришёл в пятницу, в четыре часа дня.

Я в это время был в цеху и узнал об этом от Тимофея вечером, но он рассказал так подробно, что я почти увидел.

Военпред зашёл в лабораторию с планшетом, поздоровался и сказал:

— Красько, у меня два часа. Покажите стенд.

И она показывала два часа.

Не докладывала — показывала. Как устроена камера, откуда взялся гермоввод, как работает имитатор нагрузки, почему пульсации выставляются именно на верхнюю границу допуска и почему это законно.

Щукин сидел на табурете и записывал.

В какой-то момент он спросил:

— А почему профиль именно такой? Почему не просто минус сорок?

И она объяснила про три фактора, которые по отдельности изделие держит, а вместе — нет.

— Это у вас откуда? — спросил военпред.

— Из телеметрии девяти полётов, — сказала Женя. — Я месяц назад считала.

— Месяц назад?

— Восемнадцатого октября.

Щукин помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Красько, у меня к вам просьба. Личная.

— Слушаю.

— Когда будете гонять последнюю партию, позовите меня. Я хочу посмотреть весь цикл, от начала до конца. Не для приёмки — для себя.

Он убрал планшет.

— Я пять лет принимаю продукцию этого завода и до сентября думал, что разбираюсь в предмете. Оказалось, что в металле разбираюсь, а в этом — нет.

Руслан, когда мне это пересказывал, сказал:

— Лёх, я не понял, он что, учиться пришёл?

— Пришёл.

— К Женьке?

— К Евгении Павловне, — поправил я.

Руслан помотал головой.

— Ну дела.

В полночь субботы Женя выключила второй стенд.

Мы стояли посреди лаборатории. На столах лежали три ряда плат с жёлтыми ярлыками — «прогон пройден» — и один с красными.

— Двести двадцать четыре, — сказала она. — Прогнали все.

— Брак?

— По группе ноль семь — сто сорок одна из двухсот двадцати четырёх. Все в изолятор.

— По двадцать второй и тридцать первой?

— Четыре штуки. — Она посмотрела на меня. — Вот это интересно.

— Что интересно?

— Четыре изделия из «хороших» групп не прошли прогон. Не по температуре — по пульсациям. Два ушли за допуск, два отказали.

Я подошёл к столу.

— То есть даже в годной группе есть отбраковка.

— Есть, — сказала Женя. — Полтора процента. Это, скорее всего, нормальный технологический разброс, такое бывает у всех.

Она сняла халат и повесила на крюк.

— Знаете, что самое важное в этих четырёх?

— Что?

— Что мы их поймали, — сказала она. — По старой методике они бы прошли. Они и прошли — одиннадцатого сентября.

Она выключила свет над столами.

— Вот ради этих четырёх всё и делается, Алексей Михайлович. Не ради ста сорока одной, про которые мы уже знаем. Ради тех, про которые мы не знаем.

Мы вышли через чёрный ход.

Ноябрьская ночь была сырая, с моросью пополам со снегом, и во дворе стоял тот особенный заводской запах — мокрый бетон, мазут и дым из котельной.

— Женя.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что позвали.

Она подняла воротник бушлата.

— Я вас не за этим звала, — сказала она. — Мне правда нужны были руки. У меня двое наладчиков, которые пять дней назад не знали, что такое ложемент.

Она пошла к проходной.

Потом остановилась и обернулась.

— Хотя нет, — сказала она. — Не только за этим.

И пошла дальше.

Пятнадцать суток до государственных испытаний.

Двадцать бортов ждали обратной сборки.

Приёмка комплектующих возобновилась восьмого ноября — по методике, которую разработала и подписала инженер первой категории Красько Е. П.

А моя, двадцатидвухлистовая, лежала в архиве службы как отменённая.

Отец вставал раньше всех, потому что таксисты ловят утренний час.

Тимур слышал сквозь сон, как он гремит на кухне чайником, как хлопает дверцей холодильника, как во дворе долго и хрипло заводится «Гранта» — машине было девять лет, и зимой она заводилась с третьего раза.

В шесть двадцать Тимур встал сам.

Дом был частный, на две семьи, в старом секторе за железкой. Печное отопление, вода в колонке во дворе, туалет на улице. Мать топила с пяти, и к шести в кухне было тепло, а в комнатах ещё нет.

Он оделся, умылся ледяной водой из рукомойника и сел завтракать.

Отец как раз вернулся — забыл телефон.

— Опять на свой завод, — сказал он.

Это не был вопрос. Это была утренняя реплика, которая повторялась третий месяц с точностью до слова.

— Опять.

— Тридцать четыре тысячи.

— Тридцать четыре.

Отец налил себе чаю и сел напротив.

Ему было сорок семь. Восемнадцать лет он отработал на «Металлурге», в седьмом цехе, наладчиком. Ушёл в девятнадцатом, когда седьмой цех перевели на трёхдневку, и с тех пор таксовал.

— Тим. Я тебе последний раз предлагаю. Пойдём со мной. Я тебе машину под выкуп достану, у Серёги стоит «Солярис», он отдаёт.

— Пап.

— Ты в первый месяц тридцать сделаешь. Во второй — сорок пять. В третий, если ночами, — шестьдесят.

— Пап.

— Что «пап»? — отец поставил кружку. — Тимур. Ты у них ученик. Ученик, в девятнадцать лет. Ты знаешь, сколько ты учеником будешь ходить? Полтора года. И потом ещё третий разряд, и это будет сорок две тысячи.

Тимур молча ел.

Спорить было бесполезно, потому что отец был прав по цифрам.

А объяснить то, что было неправильно, Тимур не умел. Он пробовал один раз, в сентябре, и получилось так плохо, что больше не пробовал.

— Я подумаю, — сказал он.

— Ты третий месяц думаешь.

Автобус номер четыре шёл двадцать две минуты.

Тимур стоял у задней двери и смотрел в окно на бетонный забор.

Он знал этот забор с детства. Отец возил его мимо, когда ещё работал в седьмом, и рассказывал, что вон там литейка, а вон там механический, а вон в том корпусе с высокой крышей — испытательный, туда никого не пускают.

Турникет пикнул в шесть пятьдесят восемь.

«Нуриев Тимур Ильдарович. Ученик слесаря МСР. Цех 4. Допуск разрешён».

Ученик слесаря.

Работа ученика слесаря механосборочных работ в четвёртом цехе завода «Металлург» состояла из следующего.

Возить тару. От участка промывки к сборочным столам, от столов на участок предъявления, с предъявления на склад. Тележка была старая, одно колесо восьмёркой, и на поворотах её вело.

Мести стружку у механического пролёта, хотя формально это была не его работа, но говорили «Тим, сбегай».

Носить инструмент в заточку и из заточки.

Подавать.

Держать.

Стоять рядом и смотреть, когда показывают.

Раз в две недели ему давали что-то делать руками — и это были самые счастливые дни, хотя делать давали ерунду: снять фаску, зачистить, промыть.