Она положила передо мной кусок текстолита и эскиз, нарисованный от руки.

— Сможете?

Я посмотрел на эскиз.

— Текстолит плохо, — сказал я. — Он гигроскопичный, при минус тридцати поведёт. Надо капролон.

— Капролона нет.

— Капролон есть у механиков в четвёртом, я видел обрезки. Завтра принесу.

Женя посмотрела на меня секунды две.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда сегодня делайте из текстолита временные, а завтра из капролона нормальные.

И отвернулась к стенду.

Вот так это и пошло.

Четыре вечера подряд, с пяти до полуночи, я работал у неё подсобником.

Пилил, сверлил, нарезал резьбу, гнул кронштейны, тянул проводку, паял то, что не требовало понимания схемы, — силовые соединения, земли, экраны. Носил, держал, подавал.

А она руководила.

Не грубо. Не подчёркнуто. Просто ровно так, как руководит человек, который отвечает за результат: «это сюда», «это переделайте, тут будет наводка», «нет, не так, разъём должен смотреть вниз, иначе конденсат стечёт в него».

И я делал переделки.

Первый раз, когда она сказала «переделайте», я на секунду внутренне дёрнулся.

Сорок лет я говорил это другим. Сорок лет я был тем, кто стоит над работой и говорит «нет».

А теперь стоял с надфилем и переделывал.

И вот что я обнаружил: это оказалось не унизительно.

Унизительно было бы, если бы она была неправа. Но она была права каждый раз — все шесть или семь раз за четыре вечера. Разъём действительно надо было развернуть вниз. Кронштейн действительно резонировал. Ложемент действительно надо было сделать с зазором под температурное расширение.

Оказалось, что подчиняться человеку, который прав, — это вообще ничего. Это просто работа.

Неприятно подчиняться тому, кто не прав. А я всю жизнь путал одно с другим.

Методику я прочитал на второй вечер.

Тридцать четыре листа. «Методика входного контроля электронных компонентов критического применения. Разработал: инженер 1 кат. Красько Е. П.»

Я читал её сорок минут, стоя у стола, не присаживаясь.

Она была лучше моей на порядок.

Не потому, что толще. Моя была на двадцать два листа и тоже выглядела солидно.

Она была лучше, потому что была построена по другому принципу.

Моя методика шла от объекта: вот изделие, проверим у него документы, потом упаковку, потом геометрию, потом материал, потом функцию. Перечень того, что можно померить.

Её методика шла от отказа.

Первым разделом стояло: «Перечень возможных механизмов отказа изделия данного класса и условия их проявления». Восемь механизмов, каждый с описанием: что именно портится, отчего, при каких условиях проявляется, при каких — нет.

И только потом, вторым разделом, шло: «Методы контроля, обеспечивающие выявление каждого из перечисленных механизмов».

То есть она сначала написала, чего мы боимся, и только потом — как это ловить.

А я сначала написал, что умею мерить, и потом решил, что этого достаточно.

Я дочитал до конца и положил на стол.

— Ну? — спросила Женя, не оборачиваясь.

— Это правильная методика.

— Я знаю.

— Я не про это. — Я подошёл. — Женя, она правильная не по содержанию. Она правильная по структуре. Вы начали с механизмов отказа. Я начал с перечня средств измерений.

Она наконец повернулась.

— А как ещё можно начать?

— Вот именно, — сказал я. — Для вас это очевидно. Вы четыре года в отделе надёжности просидели, у вас это в голове зашито. А для меня — нет.

Я взял методику и пролистнул к первому разделу.

— Я сорок лет работал с металлом. В металле механизм отказа один: он либо треснул, либо потёк, либо стёрся. Всё видно глазом или микроскопом, всё потрогать можно. Мне не надо было писать перечень механизмов, я их знал руками.

Я положил листы.

— А тут я их не знаю. И вместо того, чтобы это признать и сесть их изучать, я построил контроль из того, что умею.

Женя смотрела на меня.

— Алексей Михайлович.

— М?

— Вы это сейчас сказали вслух в лаборатории, где кроме меня двое наладчиков, — сказала она. — Вы понимаете, что через два дня это будет знать весь цех?

— Понимаю.

— И вам всё равно?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Мне не всё равно. Но это менее важно, чем то, что они должны понимать, почему методика поменялась.

На третий вечер я отдал ей блокнот.

— Что это?

— Девятнадцать пунктов, — сказал я. — Замечания к системе. Из цеха.

Женя взяла блокнот и села.

Читала она долго. Минут двадцать, с карандашом, иногда возвращаясь назад.

Я в это время нарезал резьбу в капролоновых ложементах и старался не смотреть в её сторону.

— Так, — сказала она наконец.

— Слушаю.

— Пункты один, семь, двенадцать и пятнадцать я беру.

— А остальные?

— Остальные — нет.

Она положила блокнот на стол и открыла на первой странице.

— Пункт один. Контрольные площадки для браслетов в проход тамбура, три штуки вместо одной. Беру, это правильно и это дёшево. Завтра напишу Кулику.

Она перелистнула.

— Пункт семь. Доступ в зону сборки для персонала, заходящего эпизодически. Беру. Формально дыра, фактически дыра, я сама видела наладчика в ботинках. Пропишу отдельным пунктом в регламенте.

— Двенадцать?

— Закрытая тара для деталей после обезжиривания. Беру. Хотя это вообще не наша зона, это технологов, но Кусакин сделает.

Она дошла до пятнадцатого.

— Хронометраж операций контроля с учётом реального времени, а не расчётного. Беру обеими руками. Это, кстати, лучший пункт из девятнадцати.

Она закрыла блокнот.

— А остальные пятнадцать?

— А остальные пятнадцать — это хорошие правильные замечания, на которые у нас нет ни людей, ни денег, ни четырёх суток, — сказала Женя. — Если я сейчас начну делать все девятнадцать, я не сделаю ни одного и провалю прогон.

Я молчал.

— Вы сердитесь? — спросила она.

— Нет.

— Правда?

— Правда, — сказал я и вдруг понял, что это действительно так. — Вы только что сделали то, чего я не делал ни разу за три месяца.

— Что?

— Отсортировали.

Она посмотрела на меня с некоторым подозрением.

— Я в августе взял всё сразу, — сказал я. — Двадцать две методики, сорок семь позиций, лабораторию с нуля, обучение, приёмку. И честно пытался сделать всё. И сделал всё наполовину.

Я вернулся к ложементу.

— Берите четыре. Остальные пятнадцать никуда не денутся.

На четвёртый вечер у них встал первый стенд.

Сергей сидел перед ним с мультиметром и растерянным лицом. Руслан стоял рядом.

— Питание есть, — говорил Сергей. — Плата не отвечает. Уже третья подряд.

— Жгут перетыкали?

— Три раза.

Женя подошла, посмотрела на экран, потрогала разъём, пожала плечами.

— Меняем жгут.

— Мы уже меняли.

— Тогда не знаю. Разбирать надо.

Я в это время нарезал резьбу и в чужую работу не лез. Но тут поднял голову.

— Можно?

Женя отступила на шаг.

Я подошёл к камере, положил ладонь на её боковую стенку и подержал секунд десять.

Потом обошёл и потрогал заднюю, у гермоввода.

— Сколько она уже гоняет без остановки?

— Часов тридцать, — сказал Сергей.

— Дверь открывали?

— Ну, мы же платы меняем. Каждый цикл.

Я присел и посмотрел на нижний край дверцы.

Там, по всей длине уплотнителя, стоял иней. Не ровным слоем — бугром, с наплывом, как намерзает там, куда постоянно подтекает тёплый влажный воздух.

— Вот, — сказал я. — Смотрите.

Женя присела рядом.

— Дверь не садится, — сказал я. — Уплотнитель от постоянных циклов задубел, и по нижней кромке идёт подсос. В камеру тянет цеховую влагу, она намерзает на нижнюю полку, а на разморозке стекает вниз.

Я показал пальцем.

— А внизу у вас гермоввод. Вода идёт по нему внутрь и садится на контакты.

Сергей открыл дверцу.

По нижней кромке гермоввода изнутри стояла наледь.