— Оператор, что у вас?

— Изделие не выдерживает параметры разворота. Автоматика пытается парировать.

На экране цифры прыгали. Обороты двигателей разбежались: первый и третий на максимуме, второй и четвёртый просели. Так ведёт себя система управления, которая пытается удержать аппарат, получая при этом неверные данные.

Высота — четыре пятьсот.

Четыре двести.

Три девятьсот.

— Аварийный режим! — сказал оператор. — Перешёл на резервный контур.

— Связь есть?

— Связь есть. Пакеты идут.

Три четыреста.

Две девятьсот.

И вот это было самое страшное — что связь была. Что телеметрия шла ровно, по строчке в секунду, и мы в тёплом вагончике в реальном времени читали, как машина падает.

Две двести.

Тысяча семьсот.

— Изделие не отвечает на команды, — сказал оператор.

Тысяча.

Шестьсот.

Двести.

Строки кончились.

В вагончике было слышно, как снаружи ветер дёргает брезент на растяжках.

Никто не двигался.

Иван Андреевич стоял с открытым ртом. Вадик держался обеими руками за спинку стула. Михалыч смотрел в пол.

Женя не смотрела на экран. Она смотрела на меня.

Дементьев медленно выпрямился.

— Координаты последней точки, — сказал он.

— Есть координаты, — оператор застучал по клавишам. — Два километра сто по азимуту сто семьдесят три от точки старта.

Полковник посмотрел на часы. Потом в окно, на низкое серое небо.

— Запишите в журнал, — сказал он ровно. — Тридцатое сентября, одиннадцать часов двадцать две минуты. Изделие номер десять программу испытаний не выполнило. Потеря управления на развороте, неуправляемое снижение, столкновение с землёй.

Он застегнул бушлат.

— Выезжаем. Две машины. Оцепление ставим по радиусу пятьдесят метров.

Он уже был в дверях, когда обернулся.

Он не смотрел ни на кого конкретно. Он смотрел куда-то между нами, в стену вагончика.

— Собирайте обломки, — сказал полковник Дементьев. — Все. До винта.

Два километра по степи мы ехали двадцать минут.

Дороги не было. «Патриот» шёл по кочкам, подбрасывая нас на жёстких сиденьях, и за стеклом тянулась всё та же бурая трава, в которой ничего нельзя было разглядеть дальше пятидесяти метров.

Обломки нашли по дыму.

Дыма было мало — литиевая сборка горела минут десять и погасла сама, — но над степью в безветренной низине стоял тонкий чёрный столб, и мы вышли прямо на него.

Изделие лежало на склоне маленькой балки.

Я видел за свою жизнь много разбитого железа. Я видел редуктор, разорванный давлением, видел станину, треснувшую от усталости, видел, что остаётся от токарного патрона, когда в нём разрывает заготовку.

Это было другое.

«Орлан» не рассыпался. Он сложился.

Аппарат вошёл в землю носом и левым передним лучом, и от удара конструкция сработала ровно так, как её посчитали конструкторы: рама смялась, гася энергию, лучи сложились назад, композитные панели разошлись по швам. Обшивка лежала веером. Два винта из четырёх ушли в траву метров на тридцать, мы потом искали их с металлоискателем.

Аккумуляторный отсек выгорел. Чёрное пятно, оплавленный пластик, вонь.

А центральная часть — та, где под двойной композитной панелью, в отдельном отсеке на амортизаторах, сидел полётный контроллер, — была цела.

Именно так её и проектировали. Мозг защищают лучше всего.

— Оцепление по радиусу пятьдесят, — сказал Дементьев, не повышая голоса. — Никто ничего не трогает, пока я не скажу.

Он достал фотоаппарат.

Дальше было четыре часа работы, которую я бы назвал археологией, если бы археологи работали с секундомером.

Сначала съёмка. Общий план, средний, крупный, с четырёх сторон, с масштабной линейкой. Потом разметка: полигонные ребята растянули шнур и разбили участок на квадраты два на два.

Потом сбор.

Каждый фрагмент — в отдельный пакет. На пакете — номер квадрата, время, описание. Винт — пакет. Кусок панели — пакет. Оплавленный разъём — пакет. Всё, включая крепёж, включая обрывки жгута, включая то, что уже нельзя было опознать.

Я собирал вместе со всеми, на коленях, в степной пыли, и складывал в коробки.

Вадик работал молча и очень аккуратно. Михалыч тоже молчал.

Женя не собирала. Она ходила по квадратам с ноутбуком и фотоаппаратом и снимала не обломки, а картину: как легли фрагменты, куда ушли винты, под каким углом вошёл в землю нос.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы потом было с чем сверять, — ответила она. — Если он потерял управление, а не развалился в воздухе, то всё должно лежать компактно. Если развалился — разлёт будет другой.

Она была права, и мне это было неприятно, потому что я сам должен был об этом подумать.

Центральный отсек вскрывали последним, при Дементьеве.

Я снял четыре винта и поднял крышку.

Полётный контроллер лежал в своём ложементе на четырёх амортизаторах. Разъёмы состыкованы. Плата целая: ни трещин, ни сколов, ни отслоений маски. Только с одного края её припорошило пылью, набившейся через разошедшийся шов панели.

Я поднял её двумя пальцами за края, как поднимают шлиф.

Она выглядела абсолютно новой.

— Пакет, — сказал Дементьев.

Плату уложили в антистатический пакет, пакет — в жёсткий кейс, кейс опломбировали. Номер пломбы записали в трёх журналах: у полковника, у Щукина и у меня.

— Кузнецов, — сказал Дементьев.

— Слушаю.

— Изделие на вашем заводе собирали, комплектующие вы принимали. Поэтому разбирать будете вы, у себя, в своей лаборатории. Под контролем военной приёмки.

— Понял.

— Не понял. — Полковник посмотрел на меня. — Я вам объясню, что происходит, чтобы вы не питали иллюзий. У меня программа испытаний: девять изделий выполнили, одно нет. Критерий — девять из десяти, значит, формально я могу закрыть программу и уехать.

Он застегнул планшет.

— Я её не закрою. Потому что критерий «девять из десяти» существует для случайных отказов. Не бывает случайных отказов в системе управления на развороте. Бывают неслучайные, причину которых не нашли.

Ветер гнал по земле сухую траву.

— Приказом по заводу создаётся комиссия. Срок — десять суток. К десятому октября у меня на столе должно лежать заключение с установленной причиной. Не версия. Причина.

— А если не установим?

— Тогда я остановлю приёмку по всей номенклатуре темы, — сказал Дементьев. — И это будет означать, что ваш завод изготавливает изделия, которые падают по неизвестной причине.

Он пошёл к машине.

— И, Кузнецов. Одна просьба личная, не для протокола.

— Да?

— Не ищите виноватого, — сказал полковник. — Ищите причину. Это разные занятия, и они ведут в разные стороны.

Обратно колонна шла всю ночь.

Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел в темноту, в которой ничего не было.

И думал.

Причём думал совершенно конкретно, деловито и — как мне тогда казалось — абсолютно трезво.

Что мы имеем? Изделие потеряло управление на эшелоне пять тысяч, при минус двадцати четырёх, в момент разворота. Автоматика пыталась парировать, но получала, судя по всему, неверные данные о положении. Значит, отказ в контуре: либо инерциальный блок, либо контроллер, либо связь между ними.

Что мы ещё имеем? Сборка — наша, я лично контролировал каждый борт на предполётном. Техпроцесс — Вадиков, написанный с натуры, с оснасткой и кондукторами. Антистатика — полный контур, браслеты, проверка дважды в смену.

Что мы имеем третьим? Комплектующие — покупные. Пришли одиннадцатого сентября по каналу Резникова, приняты мной.

И вот здесь моя голова сделала то, что делает голова любого нормального человека, попавшего в беду.

Она нашла ту версию, которая меня оправдывала.

Комплектующие.

Логика была безупречной. Я принял партию строго по плану контроля, утверждённому метрологической службой и согласованному военной приёмкой. Я сделал больше, чем требовалось: вскрыл сто двадцать плат вместо восьмидесяти. Документы чистые, геометрия чистая, материал чистый, функционал чистый.