Потому что за сорок лет я привык, что не вижу звена ровно в одном случае — когда смотрю не туда.

Пятьдесят суток до государственных испытаний.

Шесть — до срока комиссии.

Семь суток комиссия работала и не находила ничего.

Это были плохие семь суток.

Разработчик прислал из КБ полный анализ бортового журнала — двести страниц логов, разобранных по миллисекундам. Вывод был категоричным: программное обеспечение отработало штатно. Контур управления получал данные о положении и добросовестно пытался по ним работать. Данные были неверными.

То есть софт не виноват. Виновато то, что стояло перед софтом.

Сборку проверяли трое суток.

Мы разобрали до винта второй борт из той же партии — тот, который отлетал программу чисто, — и сравнили с картой. Все сорок семь операций. Момент затяжки на каждом резьбовом соединении, полнота стыковки каждого разъёма, укладка каждого жгута, контровка, пломбировка.

Замечаний — два. Оба мелкие, оба не имеющие отношения к делу.

Вадик держался хорошо. Он ходил за комиссией со своим техпроцессом, и на каждый вопрос у него был ответ с номером операции, хронометражем и эскизом оснастки. Начальник ОТК под конец сказал: «Слушай, а карта-то у тебя грамотная» — и Вадик покраснел.

Инерциальный блок проверили в лаборатории от и до. Работает.

Жгуты — прозвонили, просмотрели, обмерили. Целы.

Шестого октября вечером главный инженер собрал комиссию и сказал вслух то, что все понимали.

— Мы в тупике. Четверо суток осталось.

В кабинете было душно.

— Излагайте по версиям, — сказал он. — Что закрыто, что открыто.

— Программа закрыта, — сказал Вадик. — Заключение разработчика на руках.

— Сборка закрыта, — сказал начальник ОТК.

— Инерциальный блок закрыт, — сказал Иван Андреевич. — Работает в полном диапазоне.

— Элементная база, — главный инженер посмотрел на меня.

— Плата снята с разбившегося изделия, прогнана пять циклов от минус сорока до плюс восьмидесяти, все двадцать два параметра в допуске, — сказал я. — Протокол подписан представителем заказчика.

— То есть тоже закрыта.

— По имеющейся методике — да.

Главный инженер откинулся на спинку.

— Закрыто всё, — сказал он. — А изделие лежит в степи.

Виктор Степанович вызвал меня к себе восьмого утром.

Генеральный директор был серый.

— Кузнецов. Мне вчера звонили из главка. Ты знаешь, что там говорят?

— Догадываюсь.

— Там говорят, что «Металлург» получил тему, которую у Урала забрали за срыв, и за месяц уронил изделие. — Он потёр лицо. — И что если причина не будет установлена, то это уже не случайность, а показатель зрелости площадки.

Он посмотрел на меня.

— Найди причину, Алексей. Любую. Только настоящую.

В приёмной меня ждал Резников.

Он не пошёл к директору — он ждал в приёмной, стоя у окна, и это само по себе было признаком: первый заместитель генерального не ждёт в приёмных.

— Две минуты, — сказал он.

Мы вышли в коридор.

— Алексей Михайлович. Я задам вам один вопрос и хочу услышать прямой ответ.

— Задавайте.

— Это комплектующие?

Он смотрел мне в лицо. Очень внимательно.

Я понимал, о чём он спрашивает на самом деле. Он спрашивал, не сгорит ли он.

— Не знаю, — сказал я.

— Мне нужно знать.

— Мне тоже. — Я выдержал его взгляд. — Плата держит весь температурный диапазон. Параметры в коридоре эталона. Если там дефект, то он не выявляется ничем из того, что у меня есть.

Резников медленно кивнул.

— Вы помните, что я вам сказал в ресторане?

— Помню.

— Я вам поверил, — сказал он ровно. — Я по вашей рекомендации не стал менять канал поставки и отказался от варианта дешевле на сорок процентов. Если выяснится, что дело в железе, объясняться с министерством буду я.

— Я знаю.

— Хорошо, что знаете.

Он ушёл.

И я, стоя в коридоре четвёртого этажа, вдруг понял очень отчётливо, до озноба: если причиной окажутся комплектующие, полетят двое. Он и я.

Это была правильная мысль, и она пришла в правильный момент.

Только работать она стала не в ту сторону.

Контур заземления я проверил восьмого числа, во второй половине дня.

Не по наитию. По списку.

У меня был список — обычный технологический список того, что должно быть проверено при разборе отказа электронного изделия. Я составлял его две недели, выписывая из справочников, из мануалов, из всего, что успел прочитать.

Двадцать девять пунктов.

Двадцать восемь были закрыты. Двадцать девятым стояло: «Система защиты от электростатического разряда на участке сборки. Проверка целостности контура, сопротивления растеканию, исправности браслетов и контрольных площадок».

Дежурная позиция. Я поставил её в конец именно потому, что считал формальностью: контур мы строили два месяца назад, своими руками, с отдельной шиной и штырями в грунт. Я лично стоял над электриками.

Я позвонил в службу главного энергетика и попросил прислать человека с измерителем.

Пришли двое. Серёга Кулик, старший электрик, — тот самый, который летом резал мне стены штроборезом, — и молодой парень с прибором.

— Лёха, чего меряем?

— Контур антистатики на сборочном участке. Сопротивление каждой рабочей точки до шины заземления.

— Так там же всё свежее.

— Вот и посмотрим.

Мы начали с дальнего стола.

Парень прицепил один щуп к шине, второй — к контактной площадке стола.

— Ноль девять ома, — прочитал он. — Норма.

Второй стол. Один и два.

Третий. Ноль восемь.

Четвёртый стол — тот, который стоял у самого стапеля и за которым работал Михалыч.

Парень посмотрел на прибор, постучал по нему пальцем, переключил предел.

— Обрыв, — сказал он.

Я подошёл.

На дисплее стояло: «OL». Бесконечность.

— Щупы проверь.

— Проверил.

— Перецепи.

Он перецепил. «OL».

Серёга Кулик присел на корточки и потрогал угол линолеума.

— Лёх, — сказал он. — А ну, давай нож.

Антистатический линолеум мы резали двадцать минут.

Он был приклеен по всей площади, и под ним, как положено, лежала медная сетка — тонкая, мелкоячеистая, с шагом в пять сантиметров, которая должна была принимать на себя любой случайный заряд и уводить его в контур.

Мы вскрыли квадрат метр на метр вокруг четвёртого стола.

Сетка была на месте.

Я провёл по ней пальцами, и Серёга светил фонариком, и мы прошли так метр за метром, пока не дошли до места, где сетка подходила к шине.

Она была перекушена.

Аккуратно. Бокорезами. Одним резом, в двух сантиметрах от точки присоединения к шине, там, где медь уходила под плинтус.

Концы разведены в стороны на палец.

Сверху всё было закрыто линолеумом, приклеенным намертво.

Мы стояли втроём и молчали.

— Это не порвалось, — сказал Серёга наконец.

— Нет, — сказал я.

— Это кусачками.

— Да.

Он выпрямился и вытер руки о штаны.

— Лёха, — сказал он тихо. — Я контур делал. Своими руками. И присоединение к шине я сам обжимал и сам протягивал. Я тебе за него отвечаю.

— Я знаю, Серёга.

— Нет, ты не знаешь. — Он смотрел на меня. — Я его ещё и проверил, когда сдавал. Восьмого августа, при тебе. Мы с тобой вдвоём мерили, помнишь? Ноль семь ома.

Я помнил.

Дальше события пошли с такой скоростью, какой на заводе не бывает никогда.

К шести вечера на участке работала служба безопасности. К семи приехал Щукин. В восемь собралась комиссия в полном составе, плюс главный инженер, плюс Резников, плюс Виктор Степанович лично.

Я докладывал стоя, с куском медной сетки в пакете на столе.

— Механизм следующий, — говорил я. — Электростатический разряд при отсутствии заземления. Человек накапливает на себе потенциал до нескольких киловольт, берёт в руки плату — и разряд проходит через полупроводниковую структуру.