— Опора не на палец. Опора на основание ладони и на большой. Палец только направляет. Нажим идёт от локтя, не от кисти. Попробуй.

Тимур попробовал.

— Не так. Локоть прижми к боку. Вот. Теперь веди.

Тимур провёл.

— Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — сказал он, и это была правда: рука пошла ровнее, и усилия потребовалось меньше.

— Вот так и делай. — Кузнецов убрал надфиль. — Через месяц привыкнешь, через полгода забудешь, что было иначе. Руки надо беречь смолоду, они у тебя одни на две жизни.

Он повернулся и пошёл.

— А вы… — начал Тимур и осёкся.

Кузнецов обернулся.

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Тот кивнул и ушёл.

Домой Тимур приехал в шесть.

Мать грела ужин, отца не было — он до одиннадцати.

Тимур поел, ушёл в свою комнату, закрыл дверь и достал телефон.

Восемь секунд. Два ряда разобранных «Орланов».

Он смотрел их раз десять подряд.

Это был лучший кадр, который он снял за три месяца. Там всё было: масштаб, свет, люди, ощущение чего-то настоящего.

И выложить это было нельзя.

Не «не стоит», не «лучше не надо». Нельзя — так, что за это сажают. Изделие по гособоронзаказу, состояние сборки, количество, компоновка отсеков. Тимур не разбирался, но он не был дураком и понимал: если такое уйдёт в сеть, за ним приедут не с докладной.

Он сидел на кровати с телефоном в руке.

Удалить.

Палец завис над кнопкой.

И не нажал.

Вместо этого он подключил телефон к компьютеру, перекинул файл, стёр с телефона и положил карту памяти в коробку из-под кроссовок, где лежали ещё двести с лишним роликов.

Коробку задвинул под кровать, к стене.

Зачем — он и сам не знал.

Просто рука не поднялась стереть.

Отец вернулся в одиннадцать, уставший, пахнущий бензином и чужими духами из салона.

Тимур сидел на кухне.

— Не спишь?

— Не сплю.

Отец налил себе чаю и сел.

Некоторое время молчали.

— Пап, — сказал Тимур. — А ты почему из седьмого ушёл?

— Так трёхдневка была. Я тебе сто раз говорил.

— Нет, я не про то. — Тимур смотрел в стол. — Тебя же потом назад звали, в двадцать первом. Мать говорила. А ты не пошёл.

Отец долго вертел кружку.

— Не пошёл, — сказал он наконец.

— Почему?

— А потому, Тим, что я восемнадцать лет там отработал и ничему не научился.

Он поставил кружку.

— Вот честно тебе говорю. Восемнадцать лет наладчиком. Я умел свои четыре станка настроить и больше ничего. Мне никто ничего не показывал, потому что некому было — те, кто умел, ушли в девяностых. Я, когда уходил, понял, что мне сорок один год и у меня в руках нет профессии. Есть четыре станка, которых больше нет.

Он посмотрел на сына.

— Я потому тебя и тяну к себе. Не потому, что деньги. А потому, что я не хочу, чтоб ты через восемнадцать лет то же самое про себя понял.

Тимур молчал.

— Пап, — сказал он. — А если там кто-то показывает?

— Кто?

— Ну… есть люди.

Отец усмехнулся.

— Тим, они на вес золота, такие люди. Их два на завод. И они тебя, ученика, показывать не будут, у них своей работы полно.

Он встал и пошёл в комнату.

Тимур остался сидеть.

Он смотрел на свою правую руку, на два тёмных пятна у первой фаланги, и вспоминал, как сегодня в четверть пятого кто-то повернул его ладонь к свету и сказал, что руки надо беречь смолоду.

Пятнадцать суток до государственных испытаний.

Под кроватью у Тимура Нуриева стояла коробка из-под кроссовок, в которой лежало двести двадцать три видеофайла с режимного предприятия.

Через год один из них станет вещественным доказательством по делу о поджоге.

Она позвонила в среду вечером.

— Лёш. Я в пятницу приеду.

Я стоял в общаге посреди комнаты с телефоном у уха и не сразу нашёл, что ответить.

— Мам… А чего вдруг?

— Так Зинка в город едет, к дочери. На машине. Я с ней.

Пауза.

— Ты не хочешь, что ли?

— Хочу, — сказал я. — Конечно хочу.

— Я ненадолго. В воскресенье обратно, Зинка обратно повезёт. — Она помолчала. — Я тебе варенья привезу. И сала.

— Мам, у меня всё есть.

— Ага, — сказала Нина Фёдоровна. — Всё у него есть.

И положила трубку.

Я сел на кровать.

Три месяца я разговаривал с этой женщиной по телефону — четыре раза за три месяца, всего минут сорок в сумме. И каждый раз после разговора минут двадцать сидел и смотрел в стену.

А теперь она ехала.

И у меня было двое суток, чтобы придумать, как быть сыном женщине, которую я никогда в жизни не видел.

Я убирался всю ночь на четверг.

Это было довольно дико: человек, который через тринадцать суток должен выставить десять изделий на государственные испытания, в четыре утра отмывал потолок в общажной комнате.

Но я отмывал.

Содрал старые обои в прихожей, которые отходили кусками. Выскреб плиту. Вынес два мешка хлама, скопившегося за три месяца. Купил новую клеёнку на стол. Поменял лампочку в коридоре на общем этаже — она не горела с июля, и мимо неё все ходили три месяца.

В пятницу утром сходил на рынок и купил постельное бельё. Нормальное, в упаковке. У прежнего Лёхи был один комплект, застиранный до серости.

Потом посмотрел на свою комнату при дневном свете и понял, что всё это не помогло.

Двенадцать квадратных метров. Кровать, стол, два стула, шкаф, полка с книгами — единственное, что я за три месяца сюда добавил. Окно, за которым труба котельной. Общий коридор, общая кухня, общий санузел на восемь комнат.

Мужчина тридцати лет, начальник службы, три месяца получавший девяносто пять тысяч, живущий в общежитии коридорного типа.

Встретил я её на автовокзале в четыре дня.

«Нива» с областными номерами подъехала к остановке, задняя дверь открылась, и оттуда начали вылезать сумки.

Сначала сумки. Потом она.

Нина Фёдоровна оказалась невысокой, полной, в старом бордовом пальто и вязаной шапке. Лицо круглое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Пятьдесят восемь лет.

Она увидела меня и остановилась.

И вот здесь была секунда, которую я боялся больше всего.

Потому что мать узнаёт сына не глазами.

Она смотрела на меня секунды три.

Потом сказала:

— Поправился.

И стала доставать вторую сумку.

Я подошёл и взял обе.

Они были неподъёмные.

— Мам, что тут?

— Картошка своя, — сказала Нина Фёдоровна. — Ты её в магазине покупаешь, поди?

— Покупаю.

— Ну вот.

В комнате она разделась и села на стул.

Осмотрела всё — потолок, окно, шкаф, полку с книгами, новую клеёнку.

— Чисто, — сказала она.

— Прибрался.

— Вижу, что прибрался. — Она сняла шапку и положила на колени. — Лёш. Тут же сыро.

— Нормально.

— Сыро, — повторила она. — У тебя в углу вон, гляди.

Я посмотрел. В углу за шкафом действительно темнело пятно — я его не замечал.

— Ты сколько тут живёшь?

Я замялся.

В том-то и дело, что я не знал.

То есть теоретически знал: в личном деле стояло, что Кузнецов А. М. проживает в общежитии с две тысячи девятнадцатого года. Но сказать это матери как своё воспоминание я не мог, потому что она бы спросила что-то уточняющее и я бы поплыл.

— Давно, — сказал я.

— Шесть лет, — сказала Нина Фёдоровна. — С тех пор, как из квартиры съехал.

Из какой квартиры?

Я не знал ни про какую квартиру.

— Ага, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

Всё было так весь вечер.

Она говорила — я слушал и складывал.

Из её слов постепенно собиралась чужая жизнь, которую я носил на себе как чужое пальто.

Лёха Кузнецов родился в девяносто шестом, в райцентре, в семи километрах от того села, где Нина Фёдоровна жила сейчас. В графе «отец» стоял прочерк.

Мать работала — сначала в городе, потом, когда Лёхе было три, вернулась в район, в совхоз, потом совхоза не стало, потом в школьной столовой, потом в магазине.