Одиннадцать человек в ряд.

Она сама — сорок три года, в белом халате, ещё тёмные волосы.

А четвёртым справа стоял старший технолог цеха Кузнецов Алексей Михайлович.

Невысокий, жилистый, со светлыми глазами и тяжёлым взглядом, в халате, застёгнутом на все пуговицы. В нагрудном кармане — штангенциркуль. Он с ним не расставался вообще.

Зинаида Петровна смотрела на фотографию.

Они с ним тридцать лет воевали. Он требовал от неё ужесточения контроля, она требовала от него нормальных техпроцессов, и раз в квартал они орали друг на друга так, что слышал весь пролёт.

И ни разу за тридцать лет он не попросил её закрыть глаза.

Ни разу.

Он умер четырнадцатого июля, на четвёртом этаже, в тринадцать тридцать две, неся ей и всем остальным те самые акты, за которые бился полгода. Она тогда пришла в морг вместе с Петровичем.

А в конце июля в цеху появился слесарь четвёртого разряда, однофамилец и тёзка, который взял с её стола деталь, посмотрел на неё и сказал слово в слово то, что говорил покойник.

Зинаида Петровна была женщиной трезвой и в чудеса не верила.

Но фотографию из сейфа она с того дня доставала примерно раз в две недели.

Просто чтобы посмотреть.

Она закрыла папку, положила обратно, захлопнула сейф и провернула ключ.

Потом выключила свет, заперла кабинет и пошла на проходную.

В коридоре первого корпуса, в дальнем конце, горело одно окно.

Электролаборатория входного контроля.

«Сидят», — подумала Зинаида Петровна и пошла на автобус.

Журнал с её записью про три кода даты остался лежать в шкафу на участке.

Его открыли через семь суток.

Четыре дня мы с Женей разговаривали только по работе.

Это было ровное, вежливое, безупречно профессиональное общение, от которого хотелось лезть на стену.

— Евгения Павловна, протокол по третьей позиции готов?

— Готов, лежит у вас в лотке.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она отрабатывала свои две недели и работала при этом лучше, чем раньше. Сдала все двенадцать методик, вычитала мои десять и нашла в трёх ошибки, дооборудовала стенд функционального прогона под четыре позиции вместо одной.

Заявление лежало у меня в ящике неподписанным.

Двадцать второе ноября стояло в нём как дата увольнения. Я смотрел на неё каждое утро и каждое утро закрывал ящик.

Привязной прогон мы ввели по рекомендации комиссии.

Формулировка в акте была общая: «провести проверку изделий текущей сборки». Конкретику придумывали мы с Вадиком и Иваном Андреевичем, и придумали, как нам тогда казалось, грамотно.

На заасфальтированной площадке за испытательным корпусом сварили привязной стенд: массивная рама, анкеры в бетон, четыре троса с тензодатчиками. Аппарат крепится сверху, раскручивает винты на полную тягу и никуда не улетает, потому что привязан.

Смысл в том, чтобы дать изделию реальную нагрузку: вибрацию от винтов, полное потребление по всем четырём каналам, работу контура управления в замкнутом режиме — и при этом не рисковать.

Мы прогнали так одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый борта.

Все шесть — чисто.

Двадцать второго октября в семь сорок утра на стенде стоял семнадцатый.

Было минус шесть.

Первый настоящий мороз в ту осень. За ночь асфальт прихватило, трава по краям площадки стояла седая, и от дыхания шёл пар. Оцепление — четыре человека в бушлатах, красно-белая лента по периметру, пожарный расчёт у ворот.

Аппарат стоял на раме, притянутый четырьмя тросами, и его серо-зелёная обшивка была покрыта инеем.

— Изделие семнадцать к прогону готово, — доложил Иван Андреевич.

— Начинайте, — сказал я.

Мы стояли за бетонным блоком в двадцати метрах, у переносного пульта. Я, Вадик, Иван Андреевич, оператор. Женя — с краю, с ноутбуком, подключённым к телеметрии.

Она не сказала мне за утро ни одного слова, кроме «доброе утро».

— Запуск.

Четыре винта пошли раскручиваться.

Звук нарастал — сначала низкий, потом выше, потом перешёл в тот злой, плотный вой, который издаёт большой мультикоптер на серьёзной тяге. По площадке погнало снежную пыль и сухую траву.

— Тридцать процентов, — читал оператор. — Пятьдесят. Семьдесят.

Тросы натянулись. Тензодатчики показывали тягу.

— Девяносто.

Аппарат сидел на раме ровно. Автоматика держала его в горизонте, отрабатывая малейшие перекосы изменением оборотов.

— Сто процентов. Выход на режим.

— Держать пять минут, — сказал Иван Андреевич.

Первая минута прошла нормально.

Вторая тоже.

На третьей минуте и двадцать второй секунде я увидел, как цифры на экране дёрнулись.

Крен — ноль один. Потом сразу девять. Потом минус четыре.

— Что это? — спросил Иван Андреевич.

Я не ответил, потому что уже знал.

Я видел это ровно двадцать три дня назад, в вагончике посреди степи, на таком же экране.

— Обороты разбегаются, — сказал оператор.

Первый и третий двигатели ушли на максимум. Второй и четвёртый просели.

Аппарат на раме дёрнулся.

Он попытался завалиться вправо — и его дёрнуло тросом. Потом влево — и дёрнуло с другой стороны. Автоматика получала неверные данные о положении и лихорадочно пыталась парировать то, чего не было.

— Аварийный останов! — крикнул я.

Оператор ударил по грибку.

Не успел.

Аппарат рванулся вверх и вбок с полной тягой на двух двигателях. Передний левый трос лопнул с сухим щелчком — не сам трос, вырвало анкер из бетона. «Орлан» развернуло на оставшихся трёх, он завалился и ударился нижней панелью об раму, и в следующую секунду винты пошли по металлу.

Звук был отвратительный.

Композитные лопасти разлетелись по площадке веером. Один обломок прошёл над бетонным блоком, за которым мы стояли, и воткнулся в снег метрах в сорока.

Потом стало тихо.

Аппарат висел на трёх тросах, боком, из-под расколотой панели шёл белый дымок.

— Огнетушители, — сказал Иван Андреевич очень спокойно.

Никто не пострадал.

Это я хочу зафиксировать отдельно, потому что в тот момент это было единственной хорошей новостью за сутки: оцепление стояло правильно, все были за укрытием, и лопасть прошла в стороне.

Мы потушили тлеющую изоляцию за две минуты. Обесточили, сняли, положили на брезент.

Я стоял над аппаратом и смотрел на него.

И вот теперь скажу, что почувствовал.

Не страх. Не отчаяние.

Облегчение.

Опять.

Потому что первая мысль, которая пришла в мою голову, была: вот. Вот оно опять. Значит, это не случайность, значит, есть система, значит, найдём.

А вторая мысль пришла через четыре секунды и была совсем другая.

Семнадцатый борт собирали с четырнадцатого по восемнадцатое октября.

После десятого.

После того, как восстановили контур заземления.

Вадик поднял документы через двадцать минут.

Он принёс их прямо на площадку — сменные задания, журнал операционного контроля, журнал ежесменной проверки рабочих мест, — и разложил на капоте дежурной машины, придерживая от ветра.

— Смотрите, — сказал он. Голос у него был странный. — Борт семнадцать. Операция тридцать четыре, установка контроллера, выполнена шестнадцатого октября, смена первая, сборщик Михалыч.

— Дальше.

— Журнал контроля антистатики за шестнадцатое октября. — Он перевернул страницу. — Утренний замер: рабочее место четыре, сопротивление ноль восемь ома. Дневной замер: ноль восемь. Браслеты проверены, все восемь, зелёный светодиод, подписи.

Он поднял глаза.

— Алексей Михайлович, контур был целый. Он был целый в тот день и во все остальные дни, у нас теперь два замера в смену и подпись под каждым.

Он сглотнул.

— Значит, статика ни при чём.

Мы стояли вокруг капота — я, Вадик, Иван Андреевич, Женя.

Ветер тянул позёмку по асфальту.