Я шёл и держал в кармане блокнот с девятнадцатью пунктами, каждый из которых мог бы прямо сейчас улучшить систему, которую я сам построил.

И не мог его никому отдать, потому что у меня не было допуска в помещение, где эта система работает.

Ирония была такая густая, что можно было ножом резать.

Петрович нашёл меня в пятницу.

Начальник четвёртого цеха подошёл к десятому столу в конце смены, когда народ уже потянулся в раздевалку, придвинул табурет от соседнего стола и сел.

Сел тяжело, по-хозяйски, как садятся люди, которые собираются говорить долго.

Некоторое время молчал, глядя, как я довожу последний клапан.

— Двадцать шесть в смену, — сказал он наконец.

— Двадцать четыре сегодня.

— При норме восемнадцать. — Он хмыкнул. — Лёха, я тебя очень прошу: сбавь.

Я поднял голову.

— Почему?

— Потому что мне нормировщики через неделю норму поднимут, — спокойно сказал Петрович. — Они же смотрят выработку. Увидят, что человек двадцать шесть даёт, — скажут: значит, восемнадцать было занижено. И поставят двадцать два всем.

Он кивнул на ряд.

— А тут Оля, которой пятьдесят восемь, и Гена, у которого руки после операции. Они двадцать два не дадут.

Я отложил деталь.

Вот про это я тоже не думал.

Никогда. Ни в одной из двух жизней.

Я всегда считал, что человек, который делает больше нормы, — молодец, и что это надо поощрять. И мне ни разу не приходило в голову, что этот молодец своими руками поднимает норму тем, кто рядом и кто не может.

— Понял, — сказал я. — Буду давать двадцать.

— Двадцать можно, — согласился Петрович. — Двадцать — это в допуске.

Он достал пачку сигарет, вспомнил, что в цеху нельзя, помял её и убрал.

— Ты как вообще?

— Работаю.

— Я не про работу.

Я посмотрел на него.

— Паршиво, Петрович.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал он. — А то ходишь как железный.

Он поёрзал на табурете.

— Лёх, я тебе одну вещь скажу. Я тут двадцать с лишним лет начальником цеха. Через меня знаешь сколько народу прошло? И вот я тебе скажу про то, что бывает, когда человека сверху вниз спускают.

Он показал ладонью.

— Бывает три варианта. Первый: человек ломается. Запивает, сачкует, через месяц пишет заявление. Таких большинство.

— Второй?

— Второй — человек озлобляется. Работает, но со злобой. Всё делает правильно, а сам каждый день считает, кому он этого не простит. Такие потом, когда обратно наверх попадают, страшные становятся.

— А третий?

Петрович помолчал.

— А третий я видел два раза за двадцать два года, — сказал он. — Это когда человек начинает работать лучше, чем работал наверху.

Он встал.

— Ты, Лёха, вроде по третьему идёшь. Я на тебя смотрю всю неделю.

Он взялся за табурет, чтобы отнести на место.

— Только ты учти: третий вариант — самый тяжёлый. Потому что первые два хотя бы быстро кончаются.

Щукин пришёл в цех в понедельник.

Я его не ожидал. Военная приёмка в основной пролёт четвёртого цеха вообще заходила редко: кислородная аппаратура сдавалась на участке предъявления, туда он и ходил.

А тут он прошёл через весь ряд, в кителе, с планшетом под мышкой, и остановился у десятого стола.

Соседи по ряду притихли.

— Кузнецов.

— Товарищ старший лейтенант.

— Работайте, не вставайте. — Он посмотрел на лоток. — Клапаны вдоха?

— Они.

— Сколько за смену?

— Двадцать.

Он кивнул.

Постоял.

Я продолжал выводить плоскость — вращение, лёгкий нажим, отпуск, — потому что деталь была уже на чистовой, и останавливаться на середине было нельзя.

— Я по вашу душу, — сказал Щукин. — Неофициально.

— Слушаю.

— Красько вчера представила мне на согласование новую редакцию методики входного контроля. Тридцать четыре листа.

— И?

— Хорошая методика, — сказал военпред. — Я такой на заводе не видел ни разу за пять лет. Я её завтра согласую.

Он переложил планшет под другую руку.

— А теперь неофициальная часть. Кузнецов, я двое суток думал и всё-таки решил вам сказать.

Я поднял голову.

— Третьего ноября, на совещании, вы сделали доклад, — сказал Щукин. — Я тогда высказался по технической части и добавил фразу про то, что за пять лет мне ни один руководитель не докладывал о собственной ошибке без принуждения.

— Помню.

— Я не сказал вторую половину этой фразы, потому что она не для протокола. — Он смотрел на меня сверху вниз, и лицо у него было такое же непроницаемое, как всегда. — Вторая половина такая: я в сентябре выдал вам эталонный образец заказчика под честное слово. Мне за это, между прочим, могли оторвать голову.

— Знаю.

— Так вот. — Щукин поправил планшет. — Я тогда рискнул, потому что вы сказали простую вещь: мне не с чем сравнить. Обычно мне говорят, что всё в порядке. Вы сказали, что у вас ничего нет.

Он помолчал.

— И третьего ноября вы сказали ровно то же самое, только про себя.

Он развернулся.

— Кузнецов. Когда вернётесь — а вы вернётесь, — приходите ко мне за образцом ещё раз. Я дам.

И пошёл по ряду обратно.

Когда он скрылся за поворотом, сосед с одиннадцатого стола — тот самый парень, который не протирал детали, — наклонился ко мне.

— Слышь. Это чего было?

— Военпред приходил.

— Я вижу, что военпред. Он к тебе приходил.

— Ко мне.

Парень посмотрел на меня с новым интересом.

— А ты кто?

Я подумал.

— Слесарь пятого разряда, — сказал я. — Десятый стол.

Вечером в раздевалке ко мне подошёл Степаныч.

— Лёх. Тебе Женька Красько записку передала.

Он сунул мне сложенный вчетверо листок.

Я развернул.

'Второй стенд встал 7-го. Восемь позиций. Прогнали 96 плат, брака по гр. 07 — 61. Успеваем к 17-му.

Мне нужны ваши руки. Официально просить не могу — у вас нет допуска. Приходите после смены к чёрному входу первого корпуса, я открою.

Е.'

Я сложил листок и убрал в карман.

Семнадцать суток до государственных испытаний.

Двадцать бортов стояли в цеху разобранными.

К чёрному входу первого корпуса я пришёл в шестнадцать сорок.

Это была та самая дверь, через которую в июле выносили баллоны в ЦЗЛ: железная, обшарпанная, с приваренной ручкой и без замка снаружи.

Она открылась изнутри.

— Быстро, — сказала Женя.

Я зашёл.

— Вы понимаете, что это нарушение режима? — спросил я.

— Понимаю. — Она заперла за мной. — У меня двести двадцать плат и четверо суток. Приходите завтра в это же время.

Лабораторию я не узнал.

За две недели она перестала быть лабораторией и стала цехом.

Два стенда стояли вдоль стены, торцами наружу. Первый — тот, который мы собирали вместе, уродливый, с вваренным гермовводом. Второй — новый, собранный за трое суток из привезённой из Екатеринбурга камеры и тех же кустарных решений: восемь позиций, восемь жгутов, восемь имитаторов нагрузки, два генератора пульсаций.

Посреди комнаты стояли два стола, сдвинутых вместе, и на них в ложементах лежали платы в антистатических пакетах: три ряда с жёлтыми ярлыками, один — с красными.

У дальней стены, на стеллаже, стояли картонные короба с надписью маркером: «ГР. 07. ИЗОЛЯТОР БРАКА. НЕ ВСКРЫВАТЬ».

За вторым стендом сидели двое наладчиков из четвёртого цеха — Сергей и Руслан, оба лет по тридцать, оба в белых халатах, которые на них сидели как на пугалах.

— Вот, — сказала Женя. — Это Алексей Михайлович. Он будет у нас руками.

— Здрасьте, — сказал Сергей.

— Здравствуйте.

— А вы разве не… — начал Руслан и осёкся.

— Не, — сказал я. — Уже нет.

Первое, что она мне дала, была ножовка.

Не в переносном смысле — настоящая ножовка по металлу.

— Нужны ложементы, — сказала она. — Под платы, в камеру. У нас восемь позиций, а ложементов четыре, и те кривые. Плата должна лежать так, чтобы её не вело от температуры и чтобы жгут не тянул за разъём.