Это удивительная вещь. Голова может сколько угодно заниматься чем-то другим — кабинетами, протоколами, совещаниями, — а руки помнят.

На третий день я перестал думать о том, что делаю. Взял деталь, осмотрел, разложил наждачку, протёр марлей, вывел плоскость, сменил лист, довёл, сдул пыль, проверил на свет, поставил слюду, затянул, проверил на реометре, отложил.

Двадцать шесть штук в смену при норме восемнадцать.

Пальцы к вечеру сводило, поясница тянула, и это была честная, понятная усталость, после которой спишь.

А голова в это время работала.

Вот чего я не ожидал совершенно: что стоя — точнее, сидя — за десятым столом во втором ряду, я за неделю увижу про свою собственную систему контроля больше, чем за три месяца из кабинета.

Пункт первый я записал в первый же день, в автобусе.

Журнал ежесменной проверки браслетов заземления подписывает бригадир за всех восьмерых.

Я это увидел утром. Просто сидел за своим столом в основном пролёте, а через прозрачную перегородку было видно тамбур зоны сборки, и там в семь ноль-ноль, по гудку, восемь человек в халатах с токопроводящей нитью стояли в очереди к одной контрольной площадке.

Один прикладывает палец, ждёт, пока загорится зелёный, идёт дальше. Сорок секунд на человека. Восемь человек — пять с половиной минут.

Гудок в семь ноль-ноль. Мастер требует, чтобы в семь ноль-ноль люди были на местах.

Из восьми проверились трое. Остальные пять пошли мимо, а Михалыч подошёл к журналу и расписался за всю бригаду.

Он не жулик. Он бригадир, с которого спросят за то, что бригада начала смену в семь ноль шесть.

Я эту процедуру придумал сам. В августе. Сидя в кабинете и считая, что сорок секунд — это ничто.

Сорок секунд на восьмерых — это пять минут, а пять минут в производстве — это очень много.

Решение я записал тут же: вынести контрольные площадки в проход тамбура, чтобы проверка шла на ходу, при переобувании, а не отдельной очередью. И сделать не одну площадку, а три.

Пункт второй я увидел на четвёртый день.

Лоток с деталями, который мне приносил кладовщик участка, был обычный алюминиевый лоток. Детали в нём лежали навалом.

Я протирал каждую спиртом перед обработкой — потому что знал, зачем. Сосед за одиннадцатым столом, парень лет двадцати пяти, не протирал.

Я посмотрел, как он работает, минут десять.

Он не халтурил. Он делал ровно то, что написано в его технологической карте: «взять деталь из тары, установить в приспособление». Про протирку в карте не было, потому что предполагалось, что детали приходят с участка промывки чистыми.

Они и приходили чистыми.

А потом ехали через полцеха в открытом алюминиевом лотке.

Я поднялся и прошёл по маршруту: участок промывки — центральный проход — склад промежуточного хранения — наш пролёт.

Сто двадцать метров. Мимо участка, где точат латунь. Мимо места, где раз в смену проезжает погрузчик, поднимая пыль.

Пункт второй: тара для деталей, прошедших обезжиривание, должна быть закрытой. Стоимость вопроса — крышки на сорок лотков.

Пункт седьмой был самый неприятный.

На шестой день я задержался после смены, чтобы доделать свои четыре клапана, и сидел один в опустевшем ряду.

Мимо прошёл наладчик из соседнего пролёта — с ящиком, с отвёрткой в кармане, — открыл дверь в зону сборки «Орлана», зашёл и через минуту вышел.

Без халата с токопроводящей нитью. Без спецобуви. Не приложив палец к контрольной площадке.

Он не заходил в рабочую зону — он взял со стеллажа у входа какую-то коробку и вышел.

Формально нарушения не было: контроль доступа у нас был прописан для работающих на участке, а не для тех, кто зашёл на минуту.

Фактически он прошёл по антистатическому линолеуму в обычных ботинках и наклонился над стеллажом, на котором лежали распакованные платы.

Я написал этот пункт и долго на него смотрел.

Потому что регламент писал я. И я его писал, думая про сборщиков, а не про человека, который зашёл на минуту.

Парня с одиннадцатого стола звали Костя.

Двадцать пять лет, на заводе третий год, четвёртый разряд. Работал быстро и неаккуратно — не от лени, а от того, как его учили: показали один раз и отпустили.

На пятый день я не выдержал.

Он собирал клапан и затягивал фиксирующую гайку на слюде — той самой, которая ломается, если пережать на четверть оборота.

Он тянул её ключом. С рычагом.

— Кость.

— А?

— Дай сюда.

Он отдал, с тем выражением лица, с каким отдают инструмент человеку, который сейчас начнёт учить жизни.

Я снял гайку, вынул слюду и поднёс к свету.

По краю шла тонкая паутина — не трещина ещё, но начало.

— Смотри.

Он посмотрел.

— И чего? Она целая.

— Она целая сейчас, — сказал я. — На стенде она тоже будет целая. Ты её сдашь, Петровна примет, и всё будет хорошо. А потом эта маска поедет на высоту, и там перепад, и вот по этой паутине она треснет.

— Так мне ж её тянуть надо.

— Тянуть надо не ключом.

Я взял новую слюдяную пластинку, накинул на штифт и затянул гайку пальцами.

— Вот так. До касания, потом ещё чуть — и всё. Ты момент должен почувствовать, а не выкрутить.

— А если недотяну?

— Недотянешь — засвистит на реометре, и ты переделаешь. А пережмёшь — не засвистит, и никто никогда не узнает. Вот в чём разница.

Костя взял ключ, повертел его и положил на стол.

— Мне так никто не говорил, — сказал он.

— Теперь сказали.

Он помолчал.

— Слышь. А ты правда начальником был?

— Был.

— А чего тогда мне объясняешь? Ты ж теперь такой же, как я.

Я подумал, как ответить.

— Потому и объясняю, — сказал я. — Когда я был начальником, я бы тебе выговор написал. И ты бы всё равно тянул ключом, только осторожнее, чтобы я не видел.

Костя усмехнулся.

— Это да, — сказал он. — Это точно.

С того дня он затягивал пальцами. Я проверял — незаметно, краем глаза, потому что проверять в открытую было уже не моё дело.

Затягивал пальцами.

И это, если считать по-честному, было самое полезное, что я сделал за ту неделю. Полезнее девятнадцати пунктов в блокноте.

К концу недели в блокноте было девятнадцать пунктов.

Из них пять — про антистатику. Четыре — про тару и транспортировку. Три — про оснастку, которой не хватает. Три — про журналы, которые ведутся формально, потому что физически невозможно вести их честно. И четыре — про то, что операции написаны без учёта того, сколько времени на них реально уходит.

Ни один из этих девятнадцати пунктов не был виден из кабинета.

Ни один.

Все они были видны из-за стола во втором ряду, за неделю, человеку, у которого руки заняты, а голова свободна.

Я сидел с этим блокнотом и думал об одной вещи, от которой было нехорошо.

В прошлой жизни я сорок лет ходил по цехам. Я был старшим технологом и считал, что знаю производство изнутри, потому что каждый день бывал в цеху.

Бывал.

Заходил, смотрел, разговаривал, уходил.

А сидел за столом восемь часов в смену последний раз… когда? В восемьдесят четвёртом? Восемьдесят пятом?

Сорок лет я строил технологию для людей, которые работают восемь часов подряд, ни разу за эти сорок лет не отработав восьми часов подряд сам.

С этим надо было что-то делать, и я не знал что.

Отдать список было некому.

Вот это оказалось самое смешное и самое унизительное.

У меня в кармане лежал пропуск: «Кузнецов А. М. Слесарь МСР 5 разр. Цех 4. Допуск: цех 4».

Первый корпус в списке доступа отсутствовал.

Я дошёл до него в среду, после смены, — просто по привычке, ноги сами привели. Встал у входа. Приложил пропуск к считывателю.

Красный.

Охранник за стеклом поднял голову.

— Алексей Михайлович, — сказал он виновато. — У вас четвёртый цех только.

— Да, я знаю. Извините.

Я развернулся и пошёл обратно.

Двести метров по мокрому асфальту. Ноябрьские сумерки, фонари через один, ветер с крупой.