Он засунул руки в карманы халата.

— А через полтора года меня вернули. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что эти полтора года я профессионально простоял на месте. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Я не научился ничему, потому что всё это время был занят обидой. Она, Лёша, очень трудоёмкая штука. Она целиком занимает человека.

Он пошёл по коридору.

— А ты за две недели у верстака двадцать пунктов написал, — сказал он, не оборачиваясь. — Я у Красько в блокноте видел, она четыре из них мне на аттестацию приносила.

Он дошёл до поворота.

— Вот и вся разница между нами, старый ты чёрт.

И скрылся.

Я постоял в пустом коридоре.

«Старый ты чёрт».

Он сказал это машинально, тем небрежным тоном, каким говорят присказку.

И ушёл, не заметив.

А я стоял и думал, что это уже четвёртый человек, который что-то такое чувствует и проговаривает, сам не понимая.

Домой я в тот день шёл пешком через весь город.

Полтора часа по ноябрьской слякоти.

Мне надо было подумать.

Я думал вот о чём.

В сентябре у меня была должность, печать, полный объём полномочий, четыре миллиона двести оборудования и приказ по заводу, разграничивающий службы.

И я за два месяца завалил партию, уронил борт и получил отстранение.

В ноябре у меня нет печати, нет права выпускать партию, нет подчинённых и оклад на тринадцать тысяч меньше.

И за три дня я разгрузил график на десять суток, выбил вторую смену в испытательной лаборатории и написал двадцать пунктов замечаний, которых не видел из кабинета.

Из чего следовал вывод, который мне очень не нравился.

Всё, что я умею по-настоящему, никак не связано с должностью.

А всё, что я делал неправильно, было связано с ней напрямую: я принимал решения, исходя из того, как они отразятся на моей ответственности, а не на изделии.

Десять суток до государственных испытаний.

Семьдесят девять плат прошли прогон.

И третьего ноября на совещании Дементьев сказал, что через год, если всё сложится, он про мой доклад вспомнит.

Год — это долго. У меня было десять суток.

Трещину нашёл Михалыч.

Одиннадцатого ноября, на привязном прогоне борта номер три — того самого, который в сентябре отлетал программу на полигоне чисто и который мы теперь, после обратной сборки, гоняли заново.

Прогон шёл нормально. Пять минут на ста процентах, тяга в норме, параметры в коридоре.

После останова Михалыч, как положено, полез с фонариком осматривать крепёж.

И через минуту позвал меня.

— Лёх. Иди глянь.

Я подошёл.

Он светил на сварной кронштейн моторамы — на тот узел, которым передний левый луч крепится к центральной раме. Три сварных шва, катет четыре, по чертежу КБ.

— Что?

— Вот тут.

Он провёл ногтем по шву.

Я присел и посмотрел.

Ничего не увидел.

Потом протёр ветошью и посмотрел ещё раз.

По корню шва, в самом начале, шла риска. Тонкая, как волос, длиной миллиметров шесть.

— Может, царапина, — сказал я.

— Может, — сказал Михалыч. — Только я этот кронштейн полтора месяца вижу каждый день. Не было её.

Женя принесла из лаборатории набор для капиллярного контроля.

Мы очистили зону, нанесли красный пенетрант, выдержали, смыли, напылили белый проявитель.

Через восемь минут на белом фоне проступила красная линия.

Тонкая, чёткая, длиной шесть с половиной миллиметров, уходящая от корня шва в основной металл.

Трещина.

— Проверяем все двадцать, — сказал я.

Проверяли до полуночи.

Из двадцати бортов трещины нашлись на семи. На четырёх — в том же месте, на переднем левом кронштейне. На трёх — на заднем правом.

Длина от четырёх до одиннадцати миллиметров.

Все — усталостные. Это видно по характеру: усталостная трещина растёт от концентратора, ровно, без разветвлений, и не имеет следов пластической деформации.

— Сколько наработки у бортов? — спросил я.

Вадик поднял формуляры.

— У тех, что летали на полигоне, — по сорок пять минут полёта плюс наземные. У остальных — только наземные прогоны, от трёх до шести часов.

Шесть часов.

Ресурс изделия по техническому заданию — двести часов.

— Твою мать, — сказал Иван Андреевич.

Я сидел над разложенными чертежами до трёх часов ночи.

И считал.

Проблема была не в сварке. Сварку мы делали по чертежу, аргоном, с подогревом, на аттестованном оборудовании — я лично проверял сертификаты сварщиков ещё в августе.

Проблема была в конструкции.

Кронштейн крепился к раме тремя швами, и жёсткость узла получалась такой, что собственная частота консоли луча попадала в диапазон рабочих оборотов винтов.

Резонанс.

При выходе двигателя на восемьдесят-девяносто процентов конструкция входила в резонанс, амплитуда росла, и в корне шва — там, где концентратор напряжений максимален, — начинала расти трещина.

Я посчитал трижды, разными способами, потому что мне не верилось.

Каждый раз получалось одно и то же: реальный ресурс узла — около сорока часов вместо двухсот.

То есть на государственных испытаниях, где каждый борт отлетает по сорок пять минут, мы, скорее всего, отлетаем.

А в серии, в войсках, через сорок часов наработки у аппарата начнёт отваливаться луч.

Утром я пошёл к Жене.

— Надо ехать в КБ, — сказал я.

— Зачем?

— Затем, что менять чертёж имеет право только разработчик. Мы можем сколько угодно посчитать и доказать — без извещения об изменении, подписанного главным конструктором, мы не имеем права ничего трогать.

— А если они откажут?

— Тогда мы собираем изделия, которые развалятся в воздухе через сорок часов.

Женя подумала.

— Поезжайте, — сказала она. — Здесь я справлюсь.

Она сказала это спокойно, как начальник службы говорит заместителю.

И я поймал себя на том, что это уже не царапает.

Командировку оформляли четыре часа.

Резников подписал за две минуты, Ерёмин оформил допуск, бухгалтерия выписала командировочные.

В командировочном удостоверении в графе «должность» стояло: «зам. нач. службы входного контроля».

А в графе «цель командировки» — «согласование извещения об изменении конструкции».

То есть я ехал в головное конструкторское бюро говорить главному конструктору, что у него ошибка в расчёте, — в качестве заместителя начальника службы приёмки завода-изготовителя.

Весовая категория, прямо скажем, не та.

Поезд шёл одиннадцать часов.

Я взял с собой папку: наши расчёты, фотографии трещин, протоколы капиллярного контроля, формуляры с наработкой.

И один кронштейн. Вырезанный из двенадцатого борта — того, который мы всё равно списали после привязного прогона.

Вырезал я его сам, ножовкой, потому что просить об этом было некого.

Приехал в восемь утра двенадцатого числа.

Головное КБ находилось в новом корпусе на окраине — стекло, бетон, шлагбаум, турникеты с распознаванием лиц.

Меня записали на одиннадцать.

У меня было три часа.

И вот здесь случилось то, из-за чего я потом два дня злился на себя.

В холле первого этажа шла отраслевая выставка.

Небольшая, человек на двести: стенды предприятий, витрины, баннеры, кофе-брейк в углу. Такие устраивают при институтах постоянно, я на них в прошлой жизни бывал десятками.

Я пошёл туда просто убить время.

И на четвёртом стенде увидел витрину.

Измерительный инструмент. Японский.

Я остановился.

В центре витрины, на чёрном бархате, под маленьким направленным светильником, лежал микрокатор.

Пружинно-оптический измерительный прибор с ценой деления ноль целых две десятых микрометра. Хромированный корпус, шкала с двумя рядами делений, тонкий измерительный наконечник.

Рядом лежал паспорт с графиком поверки и сертификат.

Сто восемьдесят четыре тысячи рублей.