Тридцать одна фамилия. Крестики по датам. Четыре ночи работы.

Дементьев в степи сказал мне ровно одну фразу личного характера, не для протокола: «Не ищите виноватого. Ищите причину. Это разные занятия, и они ведут в разные стороны».

Я вспомнил это только сейчас.

Три недели я занимался вторым, будучи совершенно уверен, что занимаюсь первым.

Ветрова я нашёл в тамбуре.

Он сидел на лавке, уже переодетый, в куртке, и держал шапку в руках.

— Олег.

Он вскочил.

— Сядь. — Я сел рядом. — Я тебе должен сказать две вещи. Первая: по контуру у меня к тебе вопросов нет.

Он выдохнул так, что было слышно.

— Вторая, — сказал я. — Я с тобой сегодня разговаривал неправильно. Я тебя два часа держал на подозрении, которого у меня не было. Это моя ошибка, и я перед тобой за неё извиняюсь.

Он смотрел на меня, как на говорящий шкаф.

— Да ладно, Алексей Михайлович…

— Не ладно. — Я достал блокнот. — Теперь по делу. Сколько кондукторов для укладки жгута на участке?

— Четыре.

— А людей?

— Восемь.

— То есть половина смены работает по старой схеме и не укладывается в норму.

— Ну… да.

— Почему не сказали?

Ветров помолчал.

— А кому, Алексей Михайлович? — сказал он наконец. — Мастеру скажешь — он ответит: «Всем хватает, а тебе не хватает». Технологу — он в бюро сидит. Вам…

Он замялся.

— Договаривай.

— Вам не ходят говорить, — сказал Ветров. — Вы же начальство.

Я записал: «Кондукторы КНД-31 — изготовить ещё 6 шт. Срок 20.10».

И под этим второй строкой: «Проверить обеспеченность оснасткой по всем операциям, где хронометраж расходится больше чем на 20%».

— Иди домой, — сказал я. — И ещё. Если у тебя не выходит по времени — приходи и говори. Не досиживай по ночам. Человек, который два часа после смены делает точную работу один, усталый и с мыслью, что его выгонят, — это готовый брак. Ты сам себе яму роешь и мне заодно.

— Понял.

Он ушёл.

А я остался сидеть в тамбуре на лавке, между шкафчиками, в чужом уже цеху.

Из-за перегородки доносился гул вентиляции и звон ключей, кто-то смеялся у конторки.

На меня оттуда никто не смотрел. И это было хуже, чем если бы смотрели.

Михалыч нашёл меня через полчаса, в зоне сборки.

— Лёх.

— Да.

Он потоптался.

— Мужики спрашивают, — сказал он наконец. — Ты Олежку-то чего? Правда его шерстишь?

— Уже нет.

— Ну и хорошо. — Михалыч помолчал. — Ты, это… Лёха. Ты не обижайся, но я тебе скажу.

— Говори.

— Ты раньше приходил — спрашивал, что неудобно. А теперь приходишь — спрашиваешь, кто где был.

Он поскрёб щетину.

— Это разные вещи, понимаешь? На первое тебе все расскажут. А на второе никто ничего не скажет. Даже если знает.

Вечером я зашёл в лабораторию.

Женя сидела за столом и разбирала какой-то узел, и рядом лежала всё та же тетрадь в клетку, исписанная до середины.

— Я закрыл линию с Ветровым, — сказал я. — Он ни при чём.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я с ним в августе разговаривала, — она не подняла головы. — Он у меня спрашивал, почему нельзя браслет на халат цеплять, а надо на кожу. Человек, который такие вопросы задаёт, контур не режет.

Я сел.

— Женя. Скажите прямо. Что вы считаете в своей тетради?

Она наконец подняла глаза.

— Вы правда хотите знать?

— Хочу.

Она посмотрела на меня секунды три.

Потом закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.

— Нет, — сказала она. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что вы сейчас третью неделю ищете диверсанта, — сказала Женя. — А если я сейчас положу перед вами то, что у меня здесь, вы прочтёте это как ещё одну улику против кого-нибудь.

Она встала и убрала тетрадь в ящик.

— Я досчитаю. Тогда принесу.

Сорок один день до государственных испытаний.

Вторая партия к этому моменту была полностью разобрана по участкам, и из неё собирали борта с одиннадцатого по двадцать второй.

Тетрадь она принесла восемнадцатого октября, в четверть седьмого вечера.

Положила на стол передо мной — обычную школьную тетрадь в клетку, сорок восемь листов, с загнутым углом обложки, — и села напротив.

— Досчитала, — сказала она.

Я отодвинул бумаги.

— Слушаю.

— Начну с того, откуда данные. — Женя открыла тетрадь на закладке. — Телеметрия по всем десяти полётам. Я её выгрузила на полигоне, у оператора, с его разрешения, на флешку. Там по каждому борту около сорока тысяч строк.

— Это я знаю.

— Теперь смотрите. Я взяла один параметр. Время отклика системы управления на команду.

Она развернула тетрадь ко мне.

Там была таблица, расчерченная от руки, аккуратными столбцами. Номер борта. Время отклика на земле, перед взлётом. Время отклика на эшелоне пять тысяч. Разница в процентах.

— На земле у всех десяти — от ста десяти до ста пятнадцати микросекунд, — сказала она. — Разброс четыре процента. Одна партия, одинаковые изделия, всё как должно быть.

— Согласен.

— Теперь эшелон. Борта первый, третий, четвёртый, пятый, восьмой, девятый: от ста двенадцати до ста двадцати одной. Рост от двух до семи процентов.

— Нормально.

— Да, нормально, — кивнула она. — Полупроводник при охлаждении меняет параметры, это физика, тут спорить не о чем.

Она провела ногтем ниже.

— А теперь борта второй, шестой и седьмой. Сто тридцать восемь. Сто сорок один. Сто сорок четыре. Рост двадцать три, двадцать пять и двадцать семь процентов.

— Всё в допуске, — сказал я. — Верхняя граница по ТУ — двести.

— Всё в допуске, — согласилась Женя. — Я и не говорю, что это брак по ТУ. Я говорю, что это два разных кластера.

Она перевернула страницу.

Там был график, тоже от руки, на миллиметровке, подклеенной к листу. По горизонтали — температура. По вертикали — время отклика. Точки.

Точки лежали двумя облаками. Одно шло почти горизонтально. Второе круто уходило вверх.

— Вот, — сказала она. — Шесть изделий ведут себя одинаково. Три — иначе. Десятого в выборке нет, он лежит в степи, но, судя по последним строкам телеметрии перед отказом, он был из второй группы.

Я смотрел на график.

Честно скажу: он был убедительный. Это была хорошая, добросовестная работа, и я это видел.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, два кластера. Что дальше?

— Дальше самое главное. — Женя перелистнула ещё раз. — Я проверила обратимость.

— В смысле?

— Борта второй, шестой и седьмой после посадки. Через сорок минут после касания, когда электроника прогрелась до наружных плюс десяти.

Она ткнула карандашом в столбец.

— Сто тринадцать. Сто двенадцать. Сто пятнадцать.

Я поднял глаза.

— То есть они вернулись в норму.

— Полностью, — сказала она. — Как будто ничего не было.

Она отложила карандаш.

— Алексей Михайлович. Электростатическое повреждение необратимо.

В кабинете стало очень тихо.

— Когда разряд пробивает подзатворный диэлектрик, — продолжала она ровно, без нажима, как объясняют то, что знают наизусть, — в кристалле остаётся физический канал. Прожжённая дырка. Она никуда не девается. Она может не проявляться, пока ток утечки мал, но она не зарастает от того, что изделие вернулось в тепло.

Она подняла на меня глаза.

— А то, что я вижу в телеметрии, полностью обратимо. Холодно — параметр уходит. Тепло — возвращается. Холодно — снова уходит, ровно на столько же. Это не повреждение. Это характеристика.

— Характеристика чего?

— Того, что в этих трёх изделиях стоят кристаллы с другим температурным диапазоном, — сказала Женя.

Я откинулся на спинку стула.

И вот тут я должен очень честно описать, что со мной происходило в следующие несколько минут, потому что это единственное, что имеет значение во всей этой истории.

Я её понял.