Сразу. С первого раза. Полностью.

Я понял и аргумент про обратимость, и почему он убийственный, и что из него следует. Я понял, что если это правда, то в партии, которую я принял и на которую поставил красную печать, лежат изделия двух разных типов. И что из этой партии уже собраны двенадцать бортов.

Я всё это понял за несколько секунд.

А потом моя голова начала искать возражения.

Не проверять — искать возражения. Это разные операции, и они включаются по-разному.

И она их нашла. Быстро, много и качественно, потому что голова у меня хорошая.

— Женя, — сказал я. — Девять точек.

— Что?

— У вас выборка девять штук. Из тысячи двухсот. По девяти изделиям вы делаете вывод о структуре всей партии.

— Я делаю вывод о том, что партия неоднородна. Для этого девяти точек достаточно, если разница в четыре раза.

— Разница не в четыре раза. Разница между двадцатью пятью процентами и семью. И обе цифры лежат внутри допуска по техническим условиям, который двести микросекунд.

— Допуск — это граница отказа. Это не критерий однородности партии.

— Для входного контроля критерий — это допуск по ТУ, — сказал я. — Я не имею права браковать изделие, которое выдаёт паспортные параметры.

Женя помолчала.

— А плата упавшего борта? — спросила она.

— Что с ней?

— Она прошла пять циклов от минус сорока до плюс восьмидесяти и осталась в норме. Если бы в ней был канал ESD-пробоя, термоциклирование его бы развило. Оно всегда развивает. А он не развился, потому что его там нет.

— Или потому, что он развивается медленнее.

— За пять циклов минус сорок — плюс восемьдесят?

— Я не знаю, — сказал я. — И вы не знаете.

Это было нечестно, и я это знал в тот момент, когда говорил.

Она действительно не знала точно — никто не знает точно, как ведёт себя конкретный латентный дефект. Но она была права по совокупности, а я цеплялся за отдельное звено.

Так спорят не для того, чтобы выяснить истину. Так спорят, чтобы не проиграть.

— Хорошо, — сказала Женя. — Давайте по-другому. Что вы предлагаете сделать с моими данными?

— Ничего.

— То есть?

— Ничего не предлагаю. — Я закрыл тетрадь и подвинул к ней. — Женя, комиссия закрыта. Акт подписан девятого октября шестью подписями, включая представителя заказчика. Причина установлена: нарушение контура защиты от статики. Мероприятия выполнены: контур восстановлен, ежесменный контроль введён, журнал заведён.

— И что?

— И то, что если я сейчас приду к главному инженеру с тетрадкой в клетку и скажу «мы ошиблись», я должен буду объяснить, на каком основании.

— На основании обратимости.

— На основании измерений, выполненных инженером первой категории, не входившим в состав комиссии, по данным, скопированным на полигоне на личную флешку, без протокола, без метрологического обеспечения и без аттестованной методики.

Я сказал это и сам услышал, как это прозвучало.

Женя смотрела на меня.

— Ясно, — сказала она.

— Не «ясно». Я объясняю, как это работает.

— Я поняла, как это работает.

— Женя. — Я потёр лицо ладонями. — Послушайте меня. Я не говорю, что вы неправы. Я говорю, что у вас нет оснований, оформленных так, чтобы их можно было положить на стол. Дайте мне основания — я пойду с ними хоть к Дементьеву.

— Какие основания вам нужны?

— Аттестованная методика. Выборка не девять штук, а по плану контроля. Метрологическое обеспечение. Протокол, подписанный тремя лицами.

— На это нужен стенд, — сказала она. — Камера, полная нагрузка, генератор пульсаций. Я его уже три раза предлагала собрать.

— И я три раза объяснил, что мы не можем работать на неаттестованном самодельном оборудовании.

— То есть замкнутый круг, — сказала Женя. — Чтобы получить основания, нужен стенд. Чтобы получить стенд, нужны основания.

Я молчал.

Потому что она была абсолютно права, и потому что у меня был выход из этого круга, и я его видел.

Выход был простой: пойти к Щукину. Взять эту тетрадь, положить ему на стол и сказать: товарищ старший лейтенант, у моего инженера есть наблюдение, которое ставит под сомнение выводы комиссии. Мне нужно разрешение на постановку эксперимента.

Щукин бы дал.

Я в этом уверен и сейчас. Он был въедливый человек, но он был профессионал, и он сам в октябре задал вопрос «почему упал именно десятый», на который я тогда ответил про вероятностный процесс.

Он бы дал разрешение.

Я к нему не пошёл.

И вот почему.

Потому что для этого я должен был бы прийти и сказать: акт, который я подписал третьим, возможно, неверен. Я, начальник службы входного контроля, принял партию, и в ней, возможно, две трети нормальных изделий и треть непонятно каких, и мой план контроля этого не увидел.

А версия со статикой снимала с меня всё.

Вот и вся арифметика. Никакой другой у меня там не было.

— Ладно, — сказал я вслух. — Давайте так. Вторая партия уже в сборке, это двенадцать бортов. Третья придёт в начале ноября. К третьей партии мы подготовим нормальную методику с температурным коридором, аттестуем её, включим в план контроля официально, и я сам пробью камеру через Резникова.

— К третьей партии, — повторила Женя.

— Да.

— А эти двенадцать бортов?

— Эти двенадцать бортов прошли предъявительские испытания.

— При плюс двадцати двух.

— Женя.

— Алексей Михайлович. — Она встала. — Я вам задам один вопрос, и вы на него ответьте себе, а не мне.

— Задавайте.

— Если бы акт комиссии обвинял вас, — сказала она, — вы бы сейчас так же спокойно ссылались на то, что он подписан шестью подписями?

Я не ответил.

Она стояла и ждала секунд пять.

Потом взяла тетрадь, подошла к столу и положила передо мной сложенный вдвое лист.

— Что это?

— Заявление.

Я развернул.

«Прошу уволить меня по собственному желанию».

Дата. Подпись. Больше ничего.

— Женя.

— Я предупреждала, — сказала она. — В первый же день, в гараже. Условие было одно: если я говорю, что изделие плохое, вы его не пропускаете. Даже если горит план.

— Вы не говорите, что изделие плохое. Вы говорите, что партия неоднородна.

— Я говорю, что в партии, которую вы приняли, лежат две разные вещи, и одна из них уже уронила аппарат, — сказала она. — Это одно и то же, и вы это понимаете.

Она надела бушлат.

— Я две недели считала, чтобы прийти к вам с цифрами, а не с ощущением. Я сделала всё, что могла сделать без стенда. Больше мне вам предъявить нечего.

Она застегнулась.

— Вы знаете, что самое обидное, Алексей Михайлович? Вы меня даже не переспорили. Вы мне объяснили, почему нельзя оформить.

Она пошла к двери.

— Женя, — сказал я. — Стойте.

Она остановилась.

— Я не подпишу заявление.

— Это ваше право. Через две недели я уйду по закону.

— Сядьте, — сказал я. — Пожалуйста.

Она не села.

— Алексей Михайлович, — сказала она от двери. — Вы не хотите быть неправым. Это не то же самое, что быть правым.

Дверь закрылась.

Я сидел за столом и смотрел на её заявление.

Потом достал из ящика чистый лист и написал служебную записку в отдел кадров: «Прошу внести инженера Красько Е. П. в список на премирование по итогам октября».

Это было мелко, стыдно и совершенно бессмысленно, и я это сознавал, пока писал.

Так делают, когда не могут сделать правильное и делают хоть что-нибудь, чтобы стало легче.

Тетрадь она забрала с собой.

Я потом много раз об этом думал: если бы она её оставила, я бы, может, вернулся к ней ночью, ещё раз посмотрел на график с двумя облаками точек и всё-таки пошёл бы к Щукину.

Не оставила.

И я, между прочим, не попросил.

Марк Борисович зашёл через полчаса.

Он пришёл не по делу — у него в руках не было ни папки, ни журнала, ни очередной ленты со спектрограммой. Он просто открыл дверь, постоял на пороге и сел на тот же стул, где до этого сидела Женя.