Он взял перо.

— Через полгода, когда серия встанет на поток, я вас подниму. Но не на её место.

— А на какое?

— На то, которого пока нет, — сказал Резников. — Свободны.

Ерёмина взяли второго декабря.

Взяли тихо, в восемь утра, прямо на проходной, двое в гражданском. Без спецназа, без масок, без криков.

Я в это время шёл на смену и видел всё с расстояния метров в тридцать.

Его не заламывали. Ему что-то сказали, показали документ, и он кивнул и пошёл.

На полпути к машине он обернулся.

И увидел меня.

Он остановился — конвоир не стал его дёргать — и несколько секунд смотрел.

Потом сказал.

Он был метрах в двадцати, и ветер, но я услышал отчётливо, потому что он не кричал — он просто громко и очень раздельно произнёс:

— Ты следующий, покойник.

И пошёл к машине.

Следователь Воронов приехал в тот же день и объяснил, что Ерёмина взяли не за контур.

Контур доказать не удалось — нет прямых улик, а журнал прохода через служебные входы он вёл сам и мог в нём написать что угодно.

Его взяли за передачу сведений, составляющих коммерческую тайну и содержащих данные по теме гособоронзаказа, третьему лицу. С этим было проще: канал нашли по деньгам.

— Он выведет на холдинг? — спросил Резников.

— Не выведет, — сказал Воронов. — Он выведет на посредника, посредник выведет на другого посредника, и там всё закончится. Юридические лица в этой схеме чистые, я такое видел десять раз.

Он посмотрел на меня.

— Кузнецов, а вам он что сказал на прощание?

— Ничего существенного.

Воронов хмыкнул.

— Ну-ну.

Третьего декабря вечером я задержался в лаборатории.

Женя ушла в семь, наладчики в восемь, и я один заканчивал сводную ведомость по третьей партии.

В двадцать три сорок я выключил свет и пошёл домой.

Общага. Двенадцать метров. Банки, привезённые матерью, стояли на полке, и половину я так и не открыл.

Я лёг в двенадцать и уснул мгновенно.

Телефон зазвонил в три часа сорок минут.

Номер был заводской, дежурного по предприятию.

— Алексей Михайлович?

— Да.

— Дежурный по заводу. — Голос был чужой и очень напряжённый. — У нас пожар.

Я сел на кровати.

— Где?

— В литейном.

Я уже искал ногами ботинки.

— Сильный?

— Алексей Михайлович… — дежурный сглотнул. — Там три очага.

Я замер с ботинком в руке.

— Как три?

— Пожарные приехали, говорят — три независимых очага. По всему пролёту.

За окном была чёрная декабрьская ночь.

Где-то за домами, над промзоной, небо начинало светлеть оранжевым.