Первый поворотный пункт.

Второй.

Целевая нагрузка на третьем участке — отработала.

Имитация потери канала связи на четвёртом — восстановление через сорок две секунды, штатно.

Разворот на возврат.

Вот он. Тот самый разворот, на котором тридцатого сентября у борта номер десять цифра в строке «крен» дёрнулась с двух градусов на одиннадцать.

— Начинает разворот, — сказал оператор.

Крен ноль один.

Ноль три.

Ноль семь.

Один и два.

Ровно. Плавно. Как по линейке.

— Разворот выполнен, — сказал оператор. — Идёт на возврат.

Я обнаружил, что у меня свело пальцы, — оказывается, я всё это время держался за край стола.

Десятый борт сел в девять минут одиннадцатого, в двух метрах от точки старта.

Наработка — сорок семь минут.

Замечаний нет.

В вагончике никто не закричал.

Так не бывает, как в кино. Никто не обнимался и не подбрасывал шапки.

Просто Иван Андреевич очень медленно положил на стол карандаш. Вадик снял очки и начал их протирать, хотя они были чистые. Михалыч сказал: «Ну», — и больше ничего.

Женя сидела и смотрела в одну точку.

Полковник Дементьев дописал строчку в журнале, закрыл его и встал.

— Программа государственных испытаний изделия «Орлан-Т» выполнена, — сказал он. — Десять изделий из десяти. Отказов ноль.

Он посмотрел на нас.

— Ноль, товарищи.

Акт подписывали в вагончике, на том же железном столе.

Четырнадцать листов. Протоколы по каждому изделию, ведомости, сводная таблица.

Расписались все. Дементьев последним, и рядом с подписью поставил номерную печать управления заказчика.

— Изделие рекомендовано к принятию на снабжение, — сказал он. — Серийное производство на площадке завода «Металлург».

Он убрал перо.

— Красько.

— Я.

— Вы начальник службы входного контроля?

— Так точно.

— Я вашу методику читал, — сказал Дементьев. — Всю, тридцать четыре листа, в поезде. Скажите честно: вы её писали или вам помогали?

Женя посмотрела на него.

— Писала я, — сказала она. — Структуру мне не помогал никто. А четыре пункта в разделе шесть — это замечания Кузнецова, из цеха. Они подписаны его фамилией, там указано.

— Я видел, что указано, — сказал полковник. — Спасибо.

Он повернулся ко мне.

— Кузнецов. Приказ о вашем отстранении действовал до окончания государственных испытаний. Испытания окончены восемь минут назад. Больше я в ваши кадровые вопросы не вмешиваюсь.

Он застегнул бушлат.

— И ещё. Вы помните, что я вам сказал третьего ноября?

— Что через год вспомните про мой доклад.

— Раньше вспомнил, — сказал Дементьев.

Обратно колонна шла всю ночь.

Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел в темноту, в которой ничего не было, — ровно так же, как двадцать девятого сентября, только тогда за спиной оставался упавший борт, а сейчас — десять отлетавших.

Женя дремала через проход, уткнувшись в воротник бушлата.

Я думал.

Я думал о том, что за четыре месяца этот завод прошёл путь от «мы ничего не умеем» до «десять из десяти, отказов ноль», и что в этом пути моя роль была очень странная.

Я построил службу — и завалил первую партию.

Я нашёл причину — и до этого три недели искал виноватого.

Я написал методику — и её пришлось выбросить и заменить чужой.

Я собрал стенд — своими руками, как подсобник, по чужим эскизам.

Я попросил перенос испытаний — и этим вписал третью запись в дело о неготовности площадки.

И при этом без меня ничего бы этого не было. Я это понимал совершенно трезво, без ложной скромности.

Просто мой вклад оказался не тем, каким я его планировал.

Я думал, что принесу заводу экспертизу.

А принёс, кажется, что-то другое.

На завод мы приехали двадцать девятого в шесть утра.

В цеху нас ждали.

Я этого не ожидал совершенно. Шесть утра, смена начинается в семь, а в четвёртом пролёте стояли человек сорок — почти весь дневной состав плюс те, кто приехал раньше.

Они не кричали «ура» и не хлопали. Они просто стояли.

Михалыч вылез из микроавтобуса первым, увидел их и остановился.

— Ну чего? — сказал Степаныч из толпы.

— Десять из десяти, — сказал Михалыч. — Отказов ноль.

И вот тут они загудели.

Не «ура» — просто загудели, как гудит цех, когда все разом заговорили. Кто-то хлопнул Михалыча по спине так, что он чуть не сел.

Я стоял у автобуса с сумкой и смотрел.

Ко мне подошла Зинаида Петровна.

Она была в пальто поверх халата и, судя по всему, пришла на завод к шести специально.

— Кузнецов.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна.

— Десять из десяти, — сказала она.

— Десять.

Она помолчала, глядя на гудящий цех.

— Я тридцать один год тут, — сказала она. — Ноль отказов на государственных испытаниях было два раза. В восемьдесят седьмом и в девяносто первом.

Она повернулась ко мне.

— Ты, между прочим, в октябре мне в кабинете сказал, что моё замечание в журнале двенадцать суток пролежало.

— Сказал.

— Так вот. — Она поправила очки на цепочке. — Я его не в журнал писала. Я его писала на всякий случай. Тридцать один год пишу на всякий случай, и один раз из ста оно кому-то нужно.

Она поплотнее запахнула пальто.

— В этот раз пригодилось, — сказала Зинаида Петровна. — Первый раз за одиннадцать лет.

И пошла к проходной.

Щукин нашёл меня в тот же день, ближе к вечеру.

Он не стал ничего говорить про испытания.

Он просто подошёл в коридоре первого корпуса, остановился и достал из планшета сложенный вдвое лист.

— Кузнецов. Расписка.

— Какая расписка?

— Ваша. От восьмого сентября. О получении эталонного образца заказчика под личную ответственность.

Он развернул лист.

— Я её три месяца держал в сейфе. По регламенту она хранится год.

Он разорвал лист пополам. Потом ещё пополам.

— Закрыто, — сказал военпред. — Образец возвращён в срок и в состоянии, соответствующем описи.

Он убрал обрывки в карман.

— И, Кузнецов. Вы в сентябре не стали просить у меня разрешение на температурный цикл. Сослались на условия выдачи.

— Было.

— Я тогда записал в журнал, что вы поступили правильно, — сказал Щукин. — Я хочу, чтобы вы знали: я эту запись в ноябре перечитал и понял, что она неверная.

— Почему неверная?

— Потому что вы имели полное право попросить, — сказал он. — А я имел полное право дать. У меня для этого есть механизм: согласование расширенной программы испытаний образца. Я им пользовался дважды за пять лет.

Он застегнул планшет.

— Вы не спросили. Я не предложил. Это, Кузнецов, было наше общее решение, а в акте оно записано как ваше.

Он пошёл по коридору.

— Больше так не делайте. Оба.

Приказа о моём восстановлении не было.

Ни двадцать девятого, ни тридцатого, ни первого декабря.

Я ходил на работу заместителем начальника службы входного контроля, принимал третью партию под руководством Жени, ставил партии в изолятор без права выпуска и получал восемьдесят две тысячи.

Первого декабря я зашёл к Резникову.

— Аркадий Ильич. Вопрос по штатному расписанию.

— Слушаю.

— Приказ о моём отстранении действовал до окончания государственных испытаний. Испытания окончены.

Резников отложил перо.

— Алексей Михайлович, — сказал он. — Красько — начальник службы. Приказ постоянный, я его подписывал десятого ноября.

— Я знаю.

— Хотите, чтобы я её снял?

Я молчал.

— Вот и я не хочу, — сказал Резников. — Она за два месяца сделала то, чего вы за два месяца не сделали. Это не упрёк, это констатация. Она лучше вас в том, для чего эта служба существует.

Он сцепил пальцы.

— Вы лучше её в организации. Это тоже констатация. Поэтому вы остаётесь заместителем.

— Понял.

— Не поняли, — сказал он. — Вы сейчас думаете, что это наказание. А это не наказание, это конструкция. Она смотрит в железо, вы строите поток. По отдельности вы двое работаете хуже, чем вместе.