— Поругались, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Поговорили.

— Лёша, у меня кабинет через стенку, — вздохнул старик. — Я слышал не слова, я слышал интонации. Мне хватило.

Он снял очки и начал их протирать краем халата.

— Она права?

— Формально нет.

— Я не про формально спрашиваю.

Я молчал.

Марк Борисович водрузил очки на нос и посмотрел на меня поверх них.

— Знаешь, что я больше всего не люблю в нашей профессии? — сказал он. — Слово «формально». Оно всегда появляется в одном и том же месте: когда человек уже понял, что неправ, но ещё не готов это произнести.

— Марк Борисович.

— Дослушай старого еврея, потом будешь возражать. — Он поднял ладонь. — В восемьдесят третьем году, когда я был молодой и глупый, я аттестовал партию манометров. Двести штук. По методике всё сходилось, я их принял и клеймо поставил. А у меня лаборантка была, девочка после техникума, Танечка. И она мне говорит: Марк Борисыч, у них стрелка после удара не туда возвращается.

Он сцепил пальцы.

— Я ей объяснил, что методика не предусматривает проверку после удара. Красиво объяснил, со ссылкой на пункт. Она сказала «хорошо».

— И что было?

— Ничего не было, — сказал метролог. — Вообще ничего. Их поставили на компрессорную, и они там честно отработали двенадцать лет, и никто ни разу не вспомнил.

Он помолчал.

— Только я эти двенадцать лет каждый раз, когда мимо компрессорной шёл, смотрел на окна. Вот и всё, что было.

Он встал.

— Я не знаю, кто из вас прав, Лёша. Я в этой электронике плаваю, ты знаешь. Но я тебе одну вещь скажу: когда инженер приходит к тебе с цифрами, а ты ему отвечаешь про оформление — это плохой разговор. Даже если ты прав.

Он пошёл к двери.

— Марк Борисович.

— М?

— Если бы я попросил вас аттестовать самодельный стенд, — сказал я. — Не по правилам. По совести.

Старик остановился.

— Ты не попросишь, — сказал он. — Ты сейчас в том состоянии, когда такие вещи не просят.

И вышел.

Домой я в тот вечер не пошёл.

Сидел в кабинете до одиннадцати, работал с документами по третьей партии, считал сроки, писал заявки.

Работа шла хорошо. Даже слишком хорошо — так бывает, когда человек изо всех сил занимается чем угодно, кроме того, о чём думает.

В половине двенадцатого я вышел на улицу.

Октябрь стоял холодный и мокрый. Асфальт блестел под фонарями, с тополей текло, у проходной пахло сырой листвой и дымом от котельной.

Я шёл к остановке и разговаривал сам с собой.

Что я сделал не так? — спрашивал я себя. И отвечал: ничего.

Я принял партию по утверждённому плану контроля, с превышением объёма выборки. Я лично контролировал каждый борт на предполётном. Я составил список из двадцати девяти пунктов и прошёл его до конца, и именно я нашёл перекушенный контур. Я выполнил все рекомендации комиссии.

Я всё делал правильно.

Я повторил это про себя раза четыре, пока шёл до остановки.

И только потом, стоя под козырьком и глядя на пустую дорогу, поймал себя на том, что человек, который всё делает правильно, не повторяет себе это четыре раза за пять минут.

Тридцать три дня до государственных испытаний.

Двенадцать бортов второй партии стояли в цеху на разных стадиях сборки.

К концу месяца их должно было стать двадцать два.

Зинаида Петровна Гущина вставала в пять сорок, потому что так вставала её мать, и бабка, и, по всей видимости, все женщины в их роду с тех пор, как в этих местах появился первый завод.

Будильник ей был не нужен уже лет двадцать.

Она варила себе кашу — овсяную, на воде, с ложкой варенья, — пила чай из чашки с отбитой ручкой, которую не выбрасывала с девяносто третьего года, и в шесть двадцать выходила из подъезда.

Квартира была двухкомнатная, в доме шестьдесят восьмого года, с высокими потолками и толстыми стенами. Она получила её от завода в восемьдесят девятом, на четверых: она, Коля и двое детей.

Теперь она жила там одна.

Коли не было с две тысячи семнадцатого. Сын был в Тюмени, работал вахтой и звонил по праздникам. Дочь жила здесь, в Энске-4, в новом квартале, и заезжала по субботам с внуком.

На стене в комнате висели фотографии. На одной, ещё чёрно-белой, четвёртый цех восемьдесят четвёртого года, третий ряд, вторая слева — худая девчонка в косынке, только что из техникума.

Октябрьское утро было тёмное и мокрое.

Автобус пришёл переполненный, она стояла всю дорогу, держась за поручень, и слушала, как две женщины впереди обсуждают, что в аптеке подорожало давление.

Турникет пикнул в шесть пятьдесят две.

«Гущина Зинаида Петровна. Старший контролёр ОТК. Цех 4. Допуск разрешён».

Тридцать один год подряд этот турникет говорил ей одно и то же.

Смена начиналась с обхода.

Она шла по пролёту, и рабочие здоровались первыми — все, включая тех, кто был вдвое её моложе и вдвое крупнее. Это было не уважение к возрасту. Это было уважение к клейму.

Клеймо висело у неё на шее, на длинной цепочке, вместе с очками. Личное, номерное. Им она ставила на изделии оттиск, который означал: проверено, годно, ответственность моя.

За тридцать один год она поставила его примерно четыреста тысяч раз.

И шесть раз не поставила там, где на неё давили.

Эти шесть раз она помнила все.

Первое предъявление было в семь двадцать.

Мастер Гена с участка клапанов принёс лоток на восемнадцать узлов.

— Петровна, будь человеком.

— Здравствуй сначала.

— Здравствуй. Петровна, будь человеком. У меня семнадцать годных, один под вопросом. Возьми всю партию, я тебе восемнадцатый завтра переделаю.

Зинаида Петровна надела очки и взяла первый узел.

Она не ответила на просьбу. Она вообще редко отвечала на такие просьбы словами — за тридцать лет выяснилось, что молчание работает лучше.

Проверила первый. Клеймо.

Второй. Клеймо.

На седьмом остановилась. Поднесла к свету, повернула, посмотрела на торец.

— Гена.

— Ну?

— Фаска завалена.

— Где?

— Вот. — Она положила узел перед ним. — Видишь? Тут резец дёрнулся. Ноль пять, может, семь.

— Да это же ничего не меняет!

— Это меняет посадку прокладки, — сказала Зинаида Петровна. — Прокладка ляжет с перекосом, обожмётся неравномерно, и через полгода эксплуатации у тебя оттуда засвистит.

— Петровна.

— Гена, — она посмотрела на него поверх очков. — Ты мне сказал: один под вопросом. Я нашла второй, про который ты не говорил. Мне теперь все восемнадцать смотреть заново?

Мастер вздохнул.

— Смотри.

Она посмотрела все восемнадцать.

Шестнадцать приняла. Два вернула.

Это заняло сорок минут вместо пятнадцати, и Гена ушёл недовольный, и она это знала, и ей было всё равно.

В десять её вызвали на участок «Орлана».

Она переобулась в тамбуре, надела белый халат с токопроводящей нитью, приложила палец к контрольной площадке. Загорелся зелёный.

Эти браслеты и площадки появились в августе, и поначалу она отнеслась к ним как к очередной блажи. Потом Кузнецов при ней объяснял Степанычу, почему нельзя снимать, и она послушала — она всегда слушала, когда объясняли физику, — и после этого следила за браслетами строже, чем сами сборщики.

На стапелях стояли четыре борта на разных стадиях.

Её работа здесь начиналась после операции тридцать четыре: установка полётного контроллера и модуля телеметрии в центральный отсек.

Контролёр ОТК на этой операции делает три вещи.

Первое: проверяет полноту стыковки разъёмов — визуально и щупом, потому что разъём, который выглядит состыкованным, может не дойти на полмиллиметра.

Второе: проверяет затяжку крепёжных винтов ложемента и наличие контровки.

Третье — и вот это, с точки зрения Зинаиды Петровны, было самым важным, хотя все считали это бюрократией, — заносит в паспорт изделия номера установленных комплектующих.