Мне это сказали второго сентября. В гараже. Женщина, которую я в тот день приехал нанимать.

«Алексей Михайлович. Вы меряете корпус. А работает кристалл».

Я тогда ответил, что это резонно и что мы добавим потом, когда встанем на ноги.

Потом она повторила это третьего сентября, в лаборатории, над эталоном.

Потом одиннадцатого, в час ночи, над пятьюдесятью протоколами.

Потом восемнадцатого октября, с тетрадкой в клетку.

Четыре раза.

Я вышел из ЦЗЛ и сел на лавку в коридоре.

Достал блокнот и начал считать.

Партия от одиннадцатого сентября: тысяча двести контроллеров. Доля изделий с кодом даты ноль семь по выборке — около трети. Значит, примерно четыреста штук.

Из партии собрано бортов: десять первой очереди и двенадцать второй.

Двадцать два.

Из них разбились два.

Двадцать стоят в четвёртом цеху.

Вероятность того, что в конкретном борту стоит изделие седьмой недели, — одна треть. Значит, из двадцати оставшихся примерно в семи.

Семь машин, которые двадцатого ноября должны подняться в воздух перед представителями заказчика.

Я закрыл блокнот.

Двадцать шесть суток до государственных испытаний.

И мне надо было идти к полковнику Дементьеву и говорить, что причина найдена.

Резников вызвал меня накануне вечером.

Я шёл к нему с папкой на сорок один лист и знал, о чём будет разговор.

В кабинете первого заместителя генерального директора пахло кофе. Аркадий Ильич сидел за столом без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, — я видел его таким впервые.

Перед ним лежала копия нашего протокола. Он читал её уже часа два, судя по количеству закладок.

— Садитесь, — сказал он. — Я не всё понимаю, поэтому задам глупые вопросы. Не стесняйтесь объяснять как ребёнку.

— Хорошо.

— Первое. Это подделка?

— Нет, — сказал я. — Это хуже. Подделку я бы поймал. Это настоящее изделие настоящего завода, настоящий корпус, настоящая маркировка. Внутри — кристалл, который этот же завод забраковал на собственном контроле и пометил меткой.

— То есть кто-то в цепочке продал утиль под видом годного.

— Да.

— Наш поставщик знал?

— Не знаю. Корейский завод — вряд ли. Дальше по цепочке — кто-то знал обязательно, потому что кто-то физически взял помеченные кристаллы, упаковал в корпуса и промаркировал.

Резников кивнул.

— Второе. Ваш входной контроль мог это поймать?

— По утверждённому плану — нет.

— А по неутверждённому?

Я помолчал.

— Мог, — сказал я. — Если бы я в сентябре поставил температурный коридор с полной нагрузкой. Мне это предлагали.

— Кто?

— Красько. Второго сентября, третьего сентября, одиннадцатого сентября и восемнадцатого октября.

Резников откинулся на спинку.

Мы молчали секунд десять.

— Алексей Михайлович, — сказал он наконец. — Теперь я скажу, а вы послушаете. Не перебивайте, пожалуйста, до конца.

— Слушаю.

— Завтра вы идёте на совещание к Дементьеву. Там будет весь завод и представитель заказчика. Вы доложите то, что здесь написано. — Он положил ладонь на протокол. — И дальше всё зависит от того, как именно вы это сформулируете.

Он поднял палец.

— Вариант первый. Вы говорите: в партию поставщика попали изделия с забракованными кристаллами. Дефект скрытый, не выявляемый стандартными методами входного контроля, соответствующими действующим нормативам. Служба входного контроля завода самостоятельно разработала методику, выявила дефект и локализовала партию.

Он сделал паузу.

— Всё это правда. Каждое слово. Согласны?

— Согласен.

— В этом варианте завод — потерпевшая сторона. Мы выявили поставку недоброкачественной продукции по теме гособоронзаказа. Я в этот же день передаю материалы юристам и в военную прокуратуру, мы разворачиваем претензионную работу, требуем замены за счёт поставщика и получаем моральное право просить сдвижку сроков.

— А во втором варианте?

— Во втором варианте, — сказал Резников ровно, — вы добавляете к этому, что вас четыре раза предупреждали и вы четырежды отказались.

Он смотрел на меня.

— И вот тогда, Алексей Михайлович, у нас не поставка контрафакта. У нас некомпетентность службы входного контроля завода «Металлург», задокументированная её же начальником, в присутствии представителя заказчика, под протокол.

Он придвинул ко мне чашку с кофе.

— Вы понимаете, что с этим протоколом сделают на коллегии?

— Понимаю.

— Не уверен. Уральский холдинг четвёртый месяц собирает материалы о неготовности площадки. У них есть один упавший борт. У них будет второй. А вы им хотите подарить третий пункт — письменное признание руководителя службы качества в том, что он проигнорировал предупреждения.

— Аркадий Ильич.

— Я не закончил.

Он встал и прошёлся до окна.

— И последнее. Личное.

Он обернулся.

— Канал поставки выбирал я. Мне предлагали дешевле на сорок процентов, и я отказался, потому что решил, что мне нужно, чтобы летало. Я, Кузнецов, за эту поставку отвечаю деньгами, репутацией и, вероятно, свободой. Второй раз за год.

Он вернулся к столу.

— Я вас не прошу врать. Я вас прошу не добавлять лишнего. Это разные вещи.

Я сидел и думал.

Честно думал, без позы. Потому что он был прав по всем пунктам, кроме одного, и этот один я должен был сформулировать сам, иначе бы не выстоял.

— Аркадий Ильич, — сказал я. — Можно я объясню, почему первый вариант не работает?

— Попробуйте.

— Допустим, я говорю так, как вы предлагаете. Всё правда, всё чисто. Виноват поставщик. Что происходит дальше?

— Дальше мы меняем партию.

— Верно. Мы меняем партию, — сказал я. — И что меняется в системе контроля?

Резников молчал.

— Ничего, — сказал я. — Ничего не меняется, Аркадий Ильич. Потому что вывод звучит так: дефект был скрытый, не выявляемый стандартными методами. То есть методы нормальные, просто дефект хитрый.

Я положил ладонь на папку.

— А правда в том, что методы были плохие. Я построил контроль, который с абсолютной надёжностью проверяет корпус, и не проверял то, что работает. И если мы сейчас запишем, что виноват поставщик, то моя методика останется в силе. И следующая партия, в которой будет следующая хитрость, пройдёт так же.

Резников смотрел на меня не мигая.

— Это ваше объяснение?

— Это моё объяснение.

— А вам не кажется, что вы просто хотите облегчить себе совесть за счёт завода?

Вопрос был жёсткий и точный. Он умел такие задавать.

— Кажется, — сказал я. — Я об этом думал двое суток и не могу до конца разделить. Но проверить можно одним способом: посмотреть, что я предложу дальше. Если бы мне нужно было только покаяться, я бы покаялся и всё. А я приду с планом мероприятий на восемь пунктов.

Резников постоял.

Потом сел.

— Восемь, — сказал он. — Излагайте.

Я излагал сорок минут.

Он слушал, задавал вопросы про сроки и деньги, два раза заставил пересчитать.

В конце сказал:

— Хорошо. Завтра я вас поддержу.

— Вы понимаете, что вам это невыгодно?

— Не понимаю, — сказал он и впервые за вечер усмехнулся. — Я как раз очень хорошо понимаю, что мне выгодно. Мне выгодно, чтобы через полгода это не повторилось, потому что второй раз меня из СИЗО никто вытаскивать не станет.

Он закрыл протокол.

— Идите спать, Алексей Михайлович. У вас лицо покойника.

Совещание было третьего ноября в десять утра, в кабинете генерального.

Народу набралось человек пятнадцать. Виктор Степанович, Резников, главный инженер, начальник производства, начальник ОТК, Иван Андреевич, Марк Борисович, Вадик, Зинаида Петровна, Женя, начальник ЦЗЛ, кадровик, юрист.

Дементьев сидел во главе стола, рядом — Щукин.

— Кузнецов, — сказал полковник. — Докладывайте.

Я встал.

У меня с собой была папка и коробка.