Женя достала из ложемента первую плату третьей группы.

На корпусе главной микросхемы стояла лазерная маркировка, и в ней, четвёртым блоком, — код даты. Седьмая неделя.

— Ставлю, — сказала она.

Камера закрылась. Пошёл холод.

Минус тридцать. Выдержка сорок минут.

Нагрузка.

Я смотрел на экран.

Первые пять минут — сто восемнадцать микросекунд. Рост пять процентов. Нормально.

Десятая минута — сто двадцать шесть.

Пятнадцатая — сто тридцать девять.

Двадцатая — сто сорок восемь.

— Растёт, — сказал Марк Борисович.

Двадцать пятая минута — сто пятьдесят семь.

Тридцатая — сто шестьдесят три.

— Записывайте всё, — сказал я. — Каждую точку.

Тридцать пятая — сто семьдесят.

Сороковая — сто семьдесят четыре.

И встало.

Дальше не росло. Сто семьдесят четыре, сто семьдесят три, сто семьдесят пять.

В допуске.

Верхняя граница по техническим условиям — двести микросекунд.

— Чёрт, — тихо сказала Женя.

— Ждём, — сказал я. — Час.

Мы ждали час.

Сто семьдесят четыре. Сто семьдесят шесть. Сто семьдесят три.

— Снимаем, — сказала Женя. — Формально это годное изделие.

— Не снимаем, — сказал я. — Добавьте пульсаций.

— Мы на номинале по ТУ.

— Добавьте до верхней границы допуска по ТУ. Не выше. Мы имеем право гонять изделие в пределах паспортного режима.

Женя посмотрела на меня.

Потом крутанула ручку генератора.

Уровень пульсаций в шине питания пошёл к верхней границе — той самой, которая записана в технических условиях и которую изделие обязано держать.

Сто восемьдесят две.

Сто девяносто одна.

Сто девяносто восемь.

Двести шесть.

— Вышли за допуск, — сказал Марк Борисович и подчеркнул строчку в журнале.

Двести девятнадцать.

Двести сорок.

А на сорок четвёртой минуте цифры на экране погасли, и вместо них пошла ровная строка ошибки.

— Не отвечает, — сказала Женя.

Она произнесла это очень тихо.

В лаборатории стало так тихо, что было слышно, как щёлкает компрессор термокамеры.

— Включите тепло, — сказал я.

Женя поставила плюс двадцать.

Через двадцать две минуты, когда камера прогрелась, плата ответила.

Время отклика — сто тринадцать микросекунд.

Норма.

Идеальная, абсолютная норма. Как будто ничего не было.

Марк Борисович снял очки и долго тёр переносицу.

— Обратимо, — сказал он.

— Обратимо, — подтвердила Женя.

Я стоял и смотрел на экран.

— Остальные пять, — сказал я. — По тому же профилю.

Из шести плат седьмой недели по профилю «минус тридцать плюс полная нагрузка плюс пульсации на верхней границе допуска» ушли в отказ четыре.

Пятая вышла за допуск по времени отклика, но не отказала.

Шестая отработала чисто.

— Две трети, — сказала Женя.

— Выборка шесть штук, — сказал я. — Надо тридцать.

— Тридцать — это трое суток.

— Значит, трое суток.

Мы прогнали тридцать.

К первому ноября у нас был протокол на сорок один лист, подписанный главным метрологом завода, где чёрным по белому стояло:

«Изделия, имеющие код даты изготовления 07, при совместном воздействии пониженной температуры, полной вычислительной нагрузки и пульсаций питания в пределах допуска по ТУ демонстрируют деградацию быстродействия с выходом за пределы допуска и последующим отказом. Отказ обратимый. Изделия групп 22 и 31 в тех же условиях аномалий не демонстрируют. Доля отказов в группе 07 — 19 из 30 (63%)».

Теперь оставалось понять, почему.

В Центральную заводскую лабораторию мы пошли второго ноября.

ЦЗЛ у нас была старая, хорошая, ещё советской постройки, с вытяжными шкафами, кислотами и людьми, которые умеют с ними работать.

Я попросил вскрыть корпуса.

— Вам чего вскрыть? — не понял начальник ЦЗЛ.

— Микросхемы. Надо посмотреть кристалл.

Он посмотрел на меня как на человека, который просит вскрыть яйцо, не разбив скорлупу.

— Дымящая азотная, — сказала Женя. — Шестьдесят градусов, капельно, на корпус. Компаунд растворяется, кристалл и рамка остаются. Работа на полчаса, если вытяжка нормальная.

Начальник ЦЗЛ посмотрел на неё уже иначе.

— Умеете?

— Делала.

Вскрывали четыре штуки: две из группы двадцать два, две из группы ноль семь.

Я смотрел, как в вытяжном шкафу на тёмном корпусе микросхемы, закреплённой в держателе, расползается капля кислоты, и чёрный компаунд оседает бурой кашей, и из-под неё постепенно проступает то, что всю жизнь находилось внутри.

Кристалл.

Прямоугольник кремния размером с гречневое зерно, серо-голубой, с радужным отливом. От него к рамке выводов шли золотые проволочки толщиной в четверть человеческого волоса.

Мы промыли, высушили и положили под металлографический микроскоп.

Марк Борисович сел к окулярам первым.

Он смотрел долго.

— Ну? — не выдержал я.

— Иди сюда, — сказал он.

Я сел к окулярам.

Под увеличением кристалл перестал быть прямоугольником и стал городом: ровные кварталы структур, широкие шины металлизации, по краю — рамка контактных площадок.

А в нижнем правом углу, на свободном поле кремния, стояла надпись. Такая же лазерная, как на корпусе, только микроскопическая: буквы и цифры, которые производитель наносит прямо на пластину.

— Сравни, — сказал Марк Борисович.

Мы положили рядом второй образец, из группы двадцать два.

Та же структура. Тот же кристалл. Та же топология — я сравнивал квартал за кварталом.

А надпись в углу другая.

Не сильно. Три последних символа.

И ещё одно.

На кристалле из группы ноль семь, на самом краю, у угловой контактной площадки, стояла точка.

Маленькая, круглая, выжженная лазером, диаметром микрон двадцать.

На кристалле из группы двадцать два её не было.

— Что это? — спросил я.

Марк Борисович выпрямился.

— Это, Лёша, метка, — сказал он. — Я такие видел в семьдесят девятом, на заводе полупроводников, куда нас на практику возили. Правда, тогда их ставили иголкой.

— Метка чего?

— Отбраковки.

Я не сразу понял.

— Они же не сразу режут пластину на кристаллы, — сказал метролог. — Они сначала её тестируют прямо на пластине, зондами. Каждый кристалл. И те, которые не прошли, помечают, чтобы потом не поставить в корпус.

Он постучал пальцем по столу.

— Раньше каплю краски ставили. Теперь, видать, лазером.

Женя медленно опустилась на стул.

— То есть они прошли по функционалу, — сказала она, — но не прошли по чему-то ещё.

— По температурному диапазону, — сказал я.

Я это не предположил. Я это просто вслух произнёс, потому что всё уже сошлось.

Кристалл, который работает. Кристалл, который выдаёт все паспортные параметры. Кристалл, который отказывает только при совместном действии холода, нагрузки и пульсаций.

Кристалл, забракованный изготовителем по температурному скринингу и помеченный им как негодный для индустриального диапазона.

И потом, вместо того чтобы уйти в утилизацию, упакованный в корпус, промаркированный заводским лазером с заводским артикулом и заводским кодом даты, и проданный.

Как новый.

— Это не подделка, — сказала Женя. — Это настоящий завод, настоящий корпус, настоящая маркировка. Просто внутри лежит то, что должно было уехать в дробилку.

Я сидел в ЦЗЛ и очень медленно осознавал главное.

Не то, что нас обманули. Это было вторично.

Главное было другое.

Моя методика входного контроля проверяла документы — они были настоящие. Проверяла упаковку — она была заводская. Проверяла маркировку под микроскопом и ацетоном — она была нанесена изготовителем. Проверяла геометрию, компланарность, покрытие контактов, шлифы, состав припоя — всё было идеальным, потому что всё это делал настоящий завод.

Я построил систему контроля, которая с абсолютной надёжностью проверяла корпус.

А работает кристалл.