А потому, что здесь всё было понятно.

Вот деталь. Вот наждачная бумага. Вот спирт и марля. Вот слюдяная пластинка, капризная и ломкая. Вот момент затяжки, который надо чувствовать кончиками пальцев.

Здесь не было ни одного вопроса, на который я не знал бы ответа.

Это была моя территория. Сорок лет.

Я разложил лист восьмисотки, протёр поверхность стола марлей со спиртом и начал выводить плоскость.

Движения пошли сами: скупые, круговые, строго по вектору восьмёрки. Вращение — лёгкий нажим — отпуск.

Сначала пошёл неприятный царапающий звук — ступенька на седле цепляла абразив. Через минуту он сменился ровным монотонным шипением.

Я сдул пыль, поднёс к свету.

Зеркало.

— Ну, здравствуйте, — сказал кто-то над ухом.

Я поднял голову.

Рядом стоял Степаныч.

Старый сборщик смотрел на меня сверху вниз, держа в руках свой лоток, и лицо у него было непроницаемое.

— Здравствуй, Степаныч.

— Здравствуй-здравствуй.

Он поставил лоток на соседний стол и сел.

Некоторое время молчал. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Мужики спорили.

— О чём?

— Придёшь ты или не придёшь.

— И как ставки?

— Пять к одному, что не придёшь, — сказал Степаныч. — Все думали, ты больничный возьмёшь. Или отпуск.

Он взял деталь и начал её осматривать.

— Я за тебя поставил, — добавил он.

— Спасибо.

— Да не за что. Я тебя в июле видел, как ты тут клапана вытягивал. Я тогда подумал: этот не сбежит.

Он покрутил деталь в пальцах.

— Ты, Лёха, на нас не обижайся.

— За что?

— За то, что мы тебе сейчас в глаза смотреть не будем. — Степаныч сказал это просто, без всякого нажима. — Не потому, что осуждаем. А потому, что не знаем, как с тобой разговаривать. Ты же три месяца был начальство, а теперь за столом сидишь.

Он положил деталь.

— Пройдёт, — сказал он. — Недели за две пройдёт. Ты просто работай.

Вадик пришёл к десятому столу около трёх.

Он подошёл и встал рядом, и было видно, что он шёл сюда через весь цех и всю дорогу думал, что скажет.

— Алексей Михайлович.

— Просто Алексей. Садись, чего стоишь.

Он сел на табурет у соседнего стола, боком, не снимая халата.

— Я хотел сказать… — он запнулся. — Я вчера на совещании сидел и молчал.

— Правильно делал.

— Нет, неправильно. — Он смотрел в пол. — Я ведь знал про температуру. Вы мне в сентябре говорили, что климатику изделие увидит только в полёте. Я тогда записал и не подумал.

— Вадим.

— Я технолог, — сказал он упрямо. — Я обязан был подумать. У меня в техпроцессе сорок семь операций, и ни в одной нет проверки при отрицательной температуре. Ни в одной.

Я отложил деталь.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Ты сейчас делаешь то, что делал я весь октябрь, только наоборот. Я искал, кого обвинить снаружи, а ты ищешь, за что обвинить себя. Обе операции одинаково бесполезные.

— Но я же…

— Ты написал техпроцесс сборки. В техпроцессе сборки нет и не должно быть климатических испытаний — они в программе предъявительских, а её пишет испытательная лаборатория. Ты сделал свою работу, и сделал хорошо. Я свою — плохо. Это разные вещи, не путай.

Вадик помолчал.

— А что мне тогда делать?

— Взять карту операции тридцать четыре, — сказал я, — и переписать её так, чтобы в неё вошёл пункт про сверку кода даты установленного изделия с ведомостью. Чтобы сборщик физически не мог поставить плату, не записав, откуда она. Вот твоя работа.

Он вытащил блокнот.

— Это реально сделать до восемнадцатого?

— Это надо сделать до восьмого, потому что восьмого начнётся обратная сборка.

Он записал.

Потом поднял глаза.

— Алексей. А почему вы сюда пришли?

— В смысле?

— Ну… — он повёл рукой. — Вам приказ. Вы могли больничный взять, у вас с сердцем история была, вам бы дали. Все бы поняли.

Я взял со стола следующее основание клапана и посмотрел его на свет.

Облой по краю, ступенька на седле — то же самое литьё, та же вечная история.

— Вадим, — сказал я. — Я три месяца ходил по этому цеху с папкой и считал, что знаю, как здесь работают. А сегодня утром Михалыч при мне расписался в журнале проверки браслетов за всю бригаду.

— За всю?

— За восьмерых. Потому что проверка сорок секунд на человека, а смена начинается по гудку, и за задержку спрашивают с него.

Я положил деталь.

— Я эту систему придумал. Я её сам написал и сам утвердил. И три месяца был уверен, что она работает, потому что видел заполненный журнал.

Вадик медленно кивнул.

— А отсюда видно, — сказал он.

— Отсюда видно.

Смена кончилась в половине четвёртого.

Я сдал двадцать два клапана. Норма была восемнадцать.

Руки гудели непривычно — тело за три месяца кабинетной работы отвыкло от восьми часов на одной операции. В пояснице тянуло.

Я переоделся, вышел за проходную и пошёл к остановке.

И остановился.

Круглосуточный ларёк стоял на перекрёстке, в ста метрах от проходной. Тот самый, мимо которого я ходил каждый день с июля.

За стеклом горела лампочка, освещая полки.

Я стоял в двадцати шагах и смотрел на него.

Дальше надо описывать точно, потому что неточно будет враньё.

Это началось не в голове. Голова была совершенно ясная и знала всё, что надо знать: что этого делать нельзя, что три месяца работы уйдут за час, что назавтра я не выйду на смену, что всё, что я построил, держится на том, что я не подхожу к этому ларьку.

Голова знала.

А началось в животе.

Внутри всё подобралось и потянулось вперёд, к свету за стеклом. Во рту появилась слюна — много, сразу, как будто я увидел еду после суток голода. По рукам прошла мелкая дрожь, и я почувствовал вкус, которого там не было, и тепло под рёбрами, которое приходит на две секунды раньше первого глотка.

Тело помнило.

Тело помнило лучше, чем я.

И у тела был очень хороший аргумент, и звучал он примерно так: а зачем теперь?

Три месяца я не пил, потому что держал службу. Потому что от меня зависело. Потому что если бы я сорвался, всё рухнуло бы.

А теперь не зависит.

Теперь есть Женя, которая справится. Есть Резников, который даст людей и оборудование. Есть приказ, по которому я слесарь пятого разряда на десятом столе.

Двадцать два клапана в смену. Кто заметит?

Я стоял двадцать шагов от ларька примерно четыре минуты.

Потом развернулся и пошёл к остановке.

Не героически. Я не придумал никакой мысли, которая меня спасла бы. Никакого озарения, никакого лица матери перед глазами.

Просто в какой-то момент я понял, что если сейчас куплю — то завтра утром не смогу посмотреть в глаза женщине, которая четыре раза говорила мне правильные вещи и четыре раза получала «ладно».

Этого хватило.

Иногда хватает очень мелкой вещи.

В автобусе я достал блокнот.

Это была привычка — всегда носить блокнот, — и в тот день она оказалась важнее, чем я думал.

Я открыл чистую страницу и написал сверху:

«Замечания к системе входного контроля. Взгляд снизу».

И первым пунктом:

«1. Журнал ежесменной проверки рабочих мест подписывает бригадир за всех восьмерых. Физически он проверяет два-три браслета. Причина: проверка занимает 40 сек на человека, а смена начинается по гудку, и за задержку у него спрашивают. Решение: вынести контрольные площадки в тамбур, на проход, чтобы проверка шла автоматически при входе».

Я написал это, потому что сам сегодня утром увидел, как Михалыч расписывается в журнале за всю бригаду.

С кабинетного этажа этого не видно.

Оттуда видно, что журнал ведётся.

Двадцать три дня до государственных испытаний.

У меня был десятый стол во втором ряду, норма восемнадцать клапанов в смену и блокнот, в котором к концу недели стало девятнадцать пунктов.

К третьему дню тело вспомнило всё.