— Собрали, — сказал я. — Первый готов. Двадцать первого везём на заводские испытания.

— Поздравляю.

— Как у вас?

— Методики пишу. Двенадцать штук, закончила девять. — Она отложила паяльник. — Алексей Михайлович.

— М?

— Вторая партия двадцать шестого.

— Знаю.

— Вы говорили про температурный коридор.

Я помнил. Я действительно говорил и действительно собирался.

— Помню, — сказал я. — Термокамера большая — в плане закупок на четвёртый квартал. Раньше не будет, я узнавал, у них цикл поставки девяносто дней.

— Девяносто дней — это февраль.

— Да.

— А госиспытания в ноябре.

— Да.

Мы помолчали.

— Можно сделать по-другому, — сказала она. — Не камеру. Собрать термостатируемый бокс на элементах Пельтье. Дёшево, я сама спаяю. Минус сорок он не даст, но минус двадцать пять — легко. Этого хватит, чтобы увидеть разницу.

— Минус двадцать пять недостаточно для аттестации.

— Для аттестации недостаточно. Для того, чтобы увидеть, — достаточно.

Я устал. Я в те дни постоянно был уставшим, и это, наверное, было главной причиной всего, что случилось дальше.

— Женя, — сказал я. — Нам нельзя работать по неаттестованной методике на неповеренном самодельном оборудовании. Мы с вами не в гараже. Мы в системе, где за подпись под непредусмотренной операцией сажают. Помните июль? Самохин тоже придумал упростить регламент, и это было технически обосновано с его точки зрения.

— Самохин упрощал, а я предлагаю добавить.

— Отклонение от утверждённого плана контроля — это отклонение в любую сторону.

Она посмотрела на меня поверх стакана.

— Вы сейчас очень правильно говорите, — сказала она. — Я даже не знаю, что возразить.

— Значит, договорились.

— Значит, договорились.

Она взяла паяльник и вернулась к стенду.

Я допил чай и пошёл домой, и всю дорогу мне было неспокойно, и я списал это на усталость.

Шестьдесят четыре суток до государственных испытаний.

Три — до заводских.

В испытательном корпусе стоял тот особенный звук, который ни с чем не спутаешь: низкий, на грани инфразвука, гул вибростенда, выходящего на режим.

Двадцать первое сентября. Предъявительские испытания первого образца.

«Орлан» лежал на массивной стальной плите, притянутый к ней восемью хомутами через мягкие прокладки. Четыре двигателя без винтов, обшивка снята с верхней панели — так положено, чтобы можно было видеть внутренности и ставить датчики. Из-под неё торчали тонкие провода акселерометров.

Иван Андреевич, начальник испытательной лаборатории, сидел за пультом и не поднимал головы. После июльской истории с задубевшей медной прокладкой он разговаривал со мной ровно, по делу и без единого лишнего слова, и я его понимал: человек публично получил носом в собственный бардак и до сих пор этого не забыл.

Работал он при этом безупречно. Такие люди обычно и работают безупречно — именно потому, что помнят.

— Программа сто двенадцать, раздел первый, — прочитал он вслух. — Транспортная вибрация. Диапазон от пяти до двухсот герц, ускорение до двух же, длительность по осям — сорок минут на каждую.

— Начинайте, — сказал Щукин.

Военпред стоял у стены, как всегда прямой, с планшетом под мышкой. Он приехал в восемь и с тех пор не присел ни разу.

Стенд завыл.

Сорок минут по оси Z. Сорок по Y. Сорок по X.

Я стоял и смотрел, как на экране пульта ползут графики, и думал о том, что эта проверка — самая понятная мне вещь во всём изделии.

Транспортная вибрация — это не про полёт. Это про то, как аппарат поедет в кузове грузовика по нашим дорогам, и выдержат ли это крепления, разъёмы и пайка. Низкие частоты, большие амплитуды, простая механика.

Родная территория. Я всю жизнь её знал.

В двенадцать сорок стенд затих.

Мы сняли аппарат, положили на верстак, и я полтора часа лазил в него с лупой и фонариком. Проверял каждое резьбовое соединение на ослабление, каждую контровочную точку, каждый разъём на сдвиг.

Ничего.

Красные капли эмали на контргайках, которые Вадик поставил три дня назад, были целы. Ни одной трещины.

— Замечаний нет, — сказал я.

Щукин записал.

— Раздел второй, — прочитал Иван Андреевич. — Прогон силовой установки на нагрузочном стенде.

Это заняло весь день.

Каждый из четырёх бесколлекторных двигателей отработал по циклограмме: холостой ход, тридцать процентов, шестьдесят, девяносто, сто, сброс. Пятнадцать циклов. Вместо винтов на валах стояли балансировочные диски с расчётным моментом инерции.

Женя сидела у осциллографа и снимала с каждого регулятора хода всё, что можно снять: форму тока в фазах, температуру силовых ключей, потребление по шине.

Я стоял рядом и уже понимал большую часть того, что вижу на экране.

Три недели назад я не понимал ничего. Это была та ещё школа — но она работала.

— Первый, — говорила Женя. — Ток фазы на ста процентах — двадцать два и четыре ампера. Температура ключей — шестьдесят один. Пульсации в норме.

— Второй?

— Двадцать два и один. Пятьдесят девять.

— Третий?

— Двадцать два и шесть. Шестьдесят три.

— Четвёртый?

— Двадцать два и два. Шестьдесят.

Разброс между четырьмя двигателями — меньше трёх процентов. Так ведут себя изделия одной хорошей партии.

Я записал.

На третий день дошли до электроники.

Вот тут я впервые в жизни увидел, как проверяют систему управления, и вот тут мне стало по-настоящему интересно.

Испытательная лаборатория поставила стенд полунатурного моделирования: аппарат стоит на столе, двигатели отключены, а вместо реального полёта в контроллер по всем каналам идут сигналы от имитатора. Он думает, что летит. Он получает данные от «датчиков», считает, выдаёт команды на «двигатели», а стенд смотрит, правильно ли он их выдаёт.

Три часа «Орлан» летал, стоя на столе.

Взлёт. Разгон. Разворот. Потеря спутникового сигнала — переход на инерциальную навигацию. Восстановление сигнала. Имитация отказа одного двигателя — переход на аварийную схему управления. Возврат в точку старта. Посадка.

Сто двенадцать пунктов программы.

Он прошёл сто двенадцать из ста двенадцати.

— Занятно, — сказал Щукин, глядя на экран.

Это было самое эмоциональное высказывание, которое я от него слышал.

Двадцать третьего сентября в шестнадцать сорок мы подписали акт.

Он лежал на столе Ивана Андреевича — четыре листа с таблицами и приложениями, — и в нижней части было написано: «Изделие предъявительские испытания выдержало. Замечаний нет».

Расписались все. Начальник ИЛ. Вадик — как технолог. Я — как начальник службы входного контроля. Начальник ОТК — за приёмку.

Щукин расписался последним и поставил свою номерную печать военной приёмки.

— Поздравляю, — сказал он сухо, убирая перо. — Изделие допущено к лётным испытаниям.

И тут я задал вопрос, который надо было задать неделей раньше.

— Товарищ старший лейтенант. А климатика?

Щукин посмотрел на меня.

— Что — климатика?

— В программе предъявительских её нет. Вибрация есть, силовая установка есть, управление есть. Температурных режимов нет.

— Правильно, нет, — он кивнул. — Климатические испытания изделия в сборе относятся к квалификационным и проводятся на площадке заказчика. У вас на заводе, Кузнецов, нет и не может быть камеры, в которую влезет аппарат с размахом два с половиной метра. Такие камеры есть в двух местах в стране.

— То есть до полигона аппарат ни разу не увидит отрицательных температур.

— Увидит, — сказал Щукин. — В полёте. На пяти тысячах метров в конце сентября будет примерно минус двадцать.

Он застегнул планшет.

— Это нормальная практика, Кузнецов. Так работает вся отрасль. Мы не можем проверить всё на земле, поэтому первые полёты и называются испытательными.

Он ушёл.

Я стоял у стола с подписанным актом и думал.