Сомов был технарём двадцать шесть лет и за эти годы честно считал, что старые площадки надо закрывать.

Он видел их десятки. Изношенные станки семидесятых, люди предпенсионного возраста, техпроцессы, не менявшиеся с восемьдесят восьмого, директора, которые держатся за кресло, и цеха, которые работают на одном упрямстве.

Держать их на дотациях — это не милосердие. Это растягивание агонии на двадцать лет, за которые люди состарятся внутри умирающего производства, так и не научившись ничему новому.

Милосерднее закрыть быстро и дать людям уйти, пока они ещё могут устроиться.

Он в это верил, и он до сих пор считает, что был прав наполовину.

Сомов убрал телефон и завёл двигатель.

— Плохо, — сказал он вслух, в пустой салон.

Он имел в виду не решение правления.

Он имел в виду то, что человек, которого он никогда не видел, за одиннадцать суток сделал работу, которую сам Сомов сделал бы, наверное, за три недели и с помощью двух сторонних лабораторий.

И то, что этот человек добровольно вышел и сказал: причина — я.

Такие люди на умирающих площадках не работают.

Такие люди на умирающих площадках — это единственный признак, по которому можно ошибиться в диагнозе.

Приказ мне принесли четвёртого ноября в девять утра.

Принесла его Светочка — сама, а не через канцелярию, и стояла в дверях моего кабинета, пока я расписывался в листе ознакомления, и старательно смотрела в сторону.

Текст был короткий.

«В связи с выявленными недостатками в организации входного контроля и в целях обеспечения объективности приёмки изделий по теме… временно возложить исполнение обязанностей начальника службы входного контроля критических узлов на инженера 1 категории Красько Е. П.… Кузнецова А. М. перевести на должность слесаря механосборочных работ 5 разряда цеха 4 с сохранением… до окончания государственных испытаний».

Ниже — подпись Виктора Степановича.

Дисциплинарного взыскания в приказе не было. Формулировка «в целях обеспечения объективности» вместо «за ненадлежащее исполнение». Сохранение чего-то там.

Директор сделал для меня всё, что мог сделать, не выходя за пределы разумного.

Я расписался.

— Алексей Михайлович, — сказала Светочка от двери.

— Да?

— А вы… — она запнулась. — Вы насовсем?

— До двадцатого ноября.

Она кивнула и ушла, и я понял, что она мне не поверила.

Сдача дел заняла два часа.

Это оказалось унизительнее, чем сам приказ.

Печать. Круглую прямоугольную печать с моей фамилией — «ВХОДНОЙ КОНТРОЛЬ ПРОЙДЕН. ПРИНЯТО К ПРОИЗВОДСТВУ. Нач. СВК Кузнецов А. М.» — надо было сдать в канцелярию под акт, потому что она именная, и её полагалось уничтожить.

Я держал её в руке минуту.

Три месяца назад мне её выдали в отделе кадров вместе с должностью, и я тогда поставил ею первый оттиск на акте приёмки партии метизов — той самой, идеальной, которую привёз Резников, чтобы проверить меня на прочность.

Женщина в канцелярии положила печать в конверт, заклеила, расписалась и дала расписаться мне.

Ключи от кабинета. От лаборатории. От сейфа с эталонными образцами.

Пропуск с литерой доступа — его надо было сдать в режимный отдел и получить обычный, цеховой.

В режимном отделе меня встретил Ерёмин.

Он был исключительно вежлив.

— Алексей Михайлович, доброе утро. Вы по пропуску?

— По пропуску.

— Присаживайтесь, сейчас оформим. — Он взял бланк. — Обидно, конечно.

— Что именно?

— Да всё. — Он пожевал никотиновую жвачку. — Вы ведь, собственно, причину-то нашли. Причём сами. А получается, будто наказали.

Я смотрел на него.

Он говорил совершенно искренне — по крайней мере, выглядело это так. Сочувствие, лёгкая досада за коллегу, профессиональная вежливость.

— Не наказали, — сказал я. — Отстранили. Это правильно.

— Считаете?

— Считаю. Если партию принимает человек, который уже один раз принял решение не по физике, любая проверка это заметит.

Ерёмин поставил печать на новый пропуск и протянул мне.

— Ну, вам виднее, — сказал он. — Я в этом не разбираюсь.

Я взял пропуск.

На нём было написано: «Кузнецов А. М. Слесарь МСР 5 разр. Цех 4. Допуск: цех 4».

Первый корпус, лаборатория и административное крыло в списке доступа отсутствовали.

Женя пришла в лабораторию в одиннадцать.

Я как раз заканчивал раскладывать по папкам то, что нельзя было унести: журналы, протоколы, методики, план контроля, переписку с поставщиком.

— Я не буду это забирать, — сказала она с порога.

— Что?

— Кабинет. — Она стояла у двери и не проходила. — Я буду сидеть здесь, в лаборатории. Кабинет пусть стоит закрытый.

— Женя, вам положено.

— Мне положено принимать партии, а не сидеть в кабинете.

Она прошла наконец и села на свой табурет у стенда.

Мы помолчали.

— Как дела со сроками? — спросил я.

— Плохо. — Она взяла карандаш и начала вертеть. — Сортировка склада — двое суток, это реально. Переборка двадцати бортов — механическая работа, цех сделает за семь, если в две смены.

— Сплошной прогон?

— Вот с ним беда. Четыре позиции на стенде, цикл шесть часов, в сутки — шестнадцать плат. Нужно проверить около двухсот двадцати. Четырнадцать суток.

— А второй стенд?

— Резников дал добро вчера вечером. Комплектующие едут из Екатеринбурга, будут завтра. Собирать — трое суток.

Она посчитала на полях.

— Если второй стенд встанет седьмого, то с восьмого у нас восемь позиций. Тридцать две платы в сутки. Успеваем к семнадцатому.

— К двадцатому испытания.

— Успеваем, — сказала она. — Впритык.

Я кивнул.

— Люди?

— Резников дал двоих. Из четвёртого цеха, наладчики. Учу с сегодняшнего дня.

— Двоих мало. Нужно минимум четверо на две смены.

— Мало, — согласилась она. — Но больше нет.

Она положила карандаш.

— Алексей Михайлович.

— Просто Алексей.

— Не буду, — сказала она. — Не хочу привыкать.

Она посмотрела на меня.

— Я вчера ходила к директору. Просила не отстранять.

Я поднял голову.

— Зачем?

— Затем, что снимать человека, который нашёл причину, — это идиотизм, — сказала она. — Я ему так и сказала.

— И что он?

— Он сказал, что это решение заказчика, а не его. И что если бы это зависело от него, он бы этого не делал. — Она пожала плечами. — Потом он сказал ещё одну вещь, которую я не поняла.

— Какую?

— Что вы третий человек на этом заводе за полгода, которого он подписывает, и что первые двое сидели.

В четвёртый цех я пришёл в час дня.

Пришёл через общий вход, переобулся в общем тамбуре, надел обычный белый халат — без токопроводящей нити, потому что в основной пролёт с ней не пускали, там другая зона.

Мастер участка меня уже ждал.

— Кузнецов? — он посмотрел в наряд, потом на меня. — Пятый разряд. Куда тебя, на клапаны?

— Куда скажете.

Он помялся.

Ему было неудобно. Мужику лет сорок пять, он меня знал полгода как человека, который заходит в цех с папкой и с которым разговаривают начальники.

— Слушай, Алексей Михайлович…

— Просто Алексей.

— Ну… ладно. — Он выдохнул. — В общем, на клапаны вдоха. Десятый стол. Там Оля сидела, она в отпуске.

— Понял.

— Ты это… — он ещё помялся. — Ты если чего надо, ты говори.

— Мне ничего не надо. Наряд давайте.

Десятый стол стоял во втором ряду, от прохода третий.

Зелёный пластик, бестеневая лампа, лоток с деталями, ящик с инструментом, реометр на испытательной стойке в конце ряда.

Я сел.

И вот тут со мной случилась странная вещь.

Я сел на жёсткий табурет, подвинул лоток, взял первое литое основание клапана вдоха — и у меня отпустило что-то в затылке.

Впервые за три месяца.

Не потому, что мне стало хорошо. Мне было очень плохо, и я это понимал.