В переговорной стало тише.

— И вы радуетесь этому протоколу, — сказал Сомов. — А я, коллеги, думаю о другом. Я думаю: сколько человек за этим столом на его месте сделали бы то же самое?

Пауза вышла длинной и неприятной.

— Это демагогия, Виталий Андреевич, — сказал наконец директор по развитию.

— Это оценка риска, — сказал Сомов. — Вы просили оценку риска.

Председательствующий побарабанил карандашом.

— Поясните вывод.

— Вывод простой. — Сомов сцепил пальцы. — Мы четыре месяца строили модель, в которой «Металлург» — это стареющая площадка с изношенным оборудованием, слабым менеджментом и отсутствием компетенций. Модель была правильная. В июле у них сидели в изоляторе главный технолог и коммерческий директор, и это идеально подтверждало модель.

Он посмотрел на экран.

— Но за три месяца на этой площадке появилась служба, которая нашла дефект, который не нашли бы мы. И человек, который умеет признавать ошибки публично. И то и другое — это не признаки стареющей площадки. Это признаки площадки, которая начала учиться.

— Они не успевают по срокам, — напомнил кто-то.

— Сейчас не успевают, — сказал Сомов. — А через год?

Председательствующий поднял руку.

— Достаточно. Ваша позиция понятна и зафиксирована. Тем не менее решение принимается по текущей ситуации, а не по прогнозу на год. Текущая ситуация нас устраивает.

Он повернулся к директору по развитию.

— Что нам нужно, чтобы дата государственных испытаний не сдвинулась?

— Ничего, — сказал тот. — Дата утверждена планом-графиком министерства. Сдвинуть её может только заказчик, письменным решением, с обоснованием. Обоснование будет означать признание неготовности площадки, что заказчику невыгодно.

— То есть он не сдвинет?

— По нашей оценке — нет. Полковник Дементьев человек жёсткий, он уже дал им сдвижку по приёмке комплектующих и больше давать не станет.

— Хорошо. Работаем по плану.

Он посмотрел в свои записи.

— Второй вопрос. Материалы по персоналиям.

Директор по развитию переключил слайд.

На экране появилась таблица: фамилии, должности, краткие характеристики. Виктор Степанович. Резников. Главный инженер.

— И последняя строка, — сказал он. — Кузнецов Алексей Михайлович. Начальник службы входного контроля, снят с исполнения обязанностей четвёртого ноября.

— Что по нему?

— Вот тут интересно.

Он открыл следующий слайд.

Это была подборка сканов: личное дело, выписка из медкарты, характеристики, объяснительные, распечатки стенограмм.

— Материалы получены от нашего источника на площадке, — сказал директор по развитию. — Источник просит обратить внимание, что выводы из них получаются, цитирую, «неправдоподобные».

— Излагайте.

— Кузнецов Алексей Михайлович, тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения. ПТУ номер двенадцать, слесарь механосборочных работ, четвёртый разряд. До июля текущего года — рядовой сборщик кислородной аппаратуры. Диагноз в заводской медкарте: хронический алкоголизм первой стадии. Взыскания: выговор за появление на рабочем месте в состоянии опьянения, лишение премии за опоздания, предупреждение о неполном служебном соответствии. Характеристика мастера участка от апреля: «профессионально непригоден».

Он перевернул слайд.

— С июля по настоящее время. Спасает партию кислородных клапанов. Находит на заброшенном складе законсервированный задел восемьдесят девятого года и организует его легализацию. Выявляет махинации главного технолога, в результате чего тот арестован. Находит в забракованной партии редукторов причину отказа, не выявленную заводской комиссией. Назначается начальником службы входного контроля. За три месяца создаёт с нуля лабораторию и службу. Выявляет дефект, который не выявила военная приёмка.

В переговорной молчали.

— То есть, — медленно сказал председательствующий, — спившийся слесарь без образования за четыре месяца превратился в лучшего специалиста по качеству на площадке.

— Формально — да.

— Так не бывает.

— Не бывает, — согласился директор по развитию. — Источник предлагает три версии. Первая: внедрённый сотрудник службы экономической безопасности министерства. Вторая: человек конкурирующей структуры. Третья: аудитор головного института под легендой.

— Ваша оценка?

— Ни одна не выдерживает проверки. Внедрённого прикрывали бы сверху — его не прикрывают, ему всё приходится выгрызать. Человек конкурентов не строит систему качества, он её разваливает. Аудитор не идёт в слесари на четыре года и не зарабатывает диагноз в медкарте.

Председательствующий обвёл стол взглядом.

— Мнения?

— Может, просто взялся за ум, — сказал финансовый директор. — Бывает.

— За четыре месяца до уровня, на котором он делает то, чего не умеет наш холдинг? — усмехнулся директор по развитию.

Сомов молчал.

Он думал о другом.

Он думал о том, что читал этот протокол от третьего ноября четыре раза, и каждый раз спотыкался об одну деталь, которую никто за этим столом не заметил.

В плане мероприятий, пунктом шестым, стояло: «Вводится обязательная операция контроля прослеживаемости по кодам даты изготовления с записью в журнал ОТК и еженедельной сверкой службой входного контроля».

Прослеживаемость по кодам даты.

Сомов начинал сменным мастером в двухтысячном. В две тысячи третьем на их заводе был случай: пошли трещины по корпусам, и полтора месяца никто не мог понять почему, пока старая контролёрша ОТК не подняла свои записи и не показала, что все дефектные — из одной плавки.

После этого на заводе ввели прослеживаемость по плавкам с записью в паспорт.

Это было двадцать три года назад, и придумал это не Сомов, а тогдашний главный технолог, которого Сомов до сих пор считал лучшим инженером из всех, кого встречал.

И формулировка в протоколе от третьего ноября была почти дословно та же. Даже порядок слов.

«Совпадение, — подумал Сомов. — Все советские технологи так пишут. Их одинаково учили».

Он убрал микрометр в карман.

— Виталий Андреевич, вы хотите что-то добавить? — спросил председательствующий.

— Хочу, — сказал Сомов. — Только это не понравится.

— Говорите.

— Я предлагаю рассмотреть альтернативный сценарий, — сказал он. — Не поглощение через банкротство, а покупку площадки как работающего актива. С сохранением команды.

За столом засмеялись. Не зло — недоумённо.

— Виталий Андреевич, актив стоит денег, а банкротство — почти ничего.

— Актив с командой стоит денег, — сказал Сомов. — Пустые корпуса не стоят ничего, потому что в них потом надо посадить людей, а людей нет. Мы в прошлом году купили литейку в Каменске. Помните, чем кончилось?

Молчание.

— Мы купили оборудование и здания, — сказал Сомов. — А через месяц выяснилось, что работать на этом оборудовании умели четырнадцать человек, и двенадцать из них уволились ещё до сделки. Мы три месяца не могли дать годную отливку. Я лично туда ездил.

Он посмотрел на экран, где всё ещё висела таблица с фамилиями.

— Здесь будет то же самое. Мы возьмём корпуса. А те люди, которые за одиннадцать суток нашли метку на кристалле, уйдут в первую неделю.

Председательствующий выслушал до конца.

— Спасибо, Виталий Андреевич, — сказал он. — Ваше особое мнение занесём в протокол. Но стратегию менять не будем: она согласована с акционерами и имеет горизонт.

Он закрыл папку.

— Работаем по утверждённому плану. Следующий вопрос.

Совещание закончилось в половине восьмого.

Сомов спустился на подземную парковку, сел в машину и некоторое время сидел, не заводя двигатель.

Потом достал телефон и открыл фотографию, которую сделал утром с экрана: тот самый протокол от третьего ноября.

Он перечитал абзац.

«Причина двух отказов — поставка изделий с забракованными кристаллами. Причина того, что эта поставка не была выявлена, — методика входного контроля и решения начальника службы входного контроля».