Артём помолчал.

— У нас там телевизоры, — сказал он. — Я их продаю. А когда их привозят, я их распаковываю и смотрю, как они сделаны внутри. Мне интересно, а там смотреть нечего, там плата на три винта.

Он поднял глаза.

— Мне в ПТУ мастер сказал: у тебя руки есть. А я два года на кассе стою.

Итого трое плюс один.

— Пётр Николаевич, — сказал я на прощание. — У меня к вам просьба. Не разовая.

— Слушаю.

— В июне у вас выпуск. Двадцать человек. Я хочу приехать в феврале и провести с ними четыре занятия. По метрологии и по культуре производства.

— Вы?

— Я. И ещё людей привезу.

Мастер посмотрел на меня.

— А вам это зачем?

— Затем, что мне через год нужно будет двадцать человек, — сказал я. — И я хочу, чтобы они пришли ко мне умеющие держать напильник.

— А если не придут? Если в другое место уйдут?

— Значит, в другом месте будет двадцать человек, умеющих держать напильник, — сказал я. — Это тоже неплохо.

Инструментальный ящик я забрал из кладовой шестнадцатого ноября.

Он пролежал там с августа — с того дня, как меня назначили начальником службы и я сдал его инженеру по инструменту под опись.

Теперь я его забирал обратно, потому что заместитель начальника службы входного контроля, в отличие от начальника, имеет право иметь личный инструмент. И потому что в ближайшую неделю мне предстояло работать руками.

Инженер по инструменту, тот же сухой старик в синих нарукавниках, вынес ящик и поставил на стойку.

— Принимайте.

Я открыл крышку.

Микрометр. Советский штангенциркуль с клеймом знака качества. Набор надфилей — старый, мой. Рядом лежала коробка с новыми швейцарскими, которые я положил туда неделю назад.

Калибры. Щупы. Индикаторная головка. Плоская отвёртка, которой я в июле разбирал разорванный редуктор при военном прокуроре.

Я провёл рукой по ложементам.

— Всё на месте? — спросил старик.

— Всё.

— Распишитесь.

Я расписался и закрыл ящик.

Он был тяжёлый — килограммов двенадцать, — и я нёс его через весь двор в первый корпус, перекладывая из руки в руку.

И думал о том, что у человека может быть должность, кабинет, печать, четыре миллиона оборудования и приказ по заводу.

А потом всё это можно отобрать за одно утро.

А ящик — нельзя.

Шестнадцатого вечером Женя подвела итог по третьей партии.

— Первая выборка прогнана, — сказала она. — Восемьдесят плат с восьми паллет. Отбраковка — одна.

— Одна из восьмидесяти?

— Одна. — Она положила протокол. — Один и двадцать пять сотых процента. Это нормальный технологический разброс.

Я взял протокол и долго смотрел на цифру.

Сентябрьская партия дала шестьдесят три процента брака в заражённой группе.

Эта — одну штуку из восьмидесяти.

— Резников заплатил за неё вдвое, — сказал я.

— Вдвое, — согласилась Женя. — Двадцать шесть миллионов сверху.

Она взяла со стола карандаш и посчитала на полях.

— А один упавший борт — четырнадцать миллионов. Плюс тринадцать суток простоя приёмки. Плюс переборка двадцати изделий. Плюс перенос испытаний.

Она отложила карандаш.

— Сорок один миллион, если считать грубо. Переплата — двадцать шесть.

— То есть выгодно.

— То есть выгодно, — сказала Женя. — Только это никто никогда не посчитает, потому что первую цифру видно в платёжке, а вторую — нет.

Я посмотрел на неё.

— Посчитайте, — сказал я.

— В каком смысле?

— В прямом. Оформите служебной запиской на имя Резникова. С цифрами, со ссылками на протоколы. «Экономическая оценка сравнительной стоимости входного контроля и стоимости отказа».

Женя усмехнулась.

— Он экономист. Он это и так знает.

— Он это знает про себя, — сказал я. — А нужно, чтобы это лежало на бумаге и чтобы в декабре, когда он пойдёт торговаться за бюджет службы на следующий год, он мог эту бумагу положить на стол.

Она подумала.

Потом достала чистый лист.

Семнадцатого ноября в девять вечера последний, двадцатый борт сошёл с переварки.

Вадик принёс протоколы капиллярного контроля: все сорок узлов, по два на изделие, проверены после сварки, трещин нет.

— Готово, — сказал он.

Он выглядел так, будто неделю не спал, — впрочем, мы все так выглядели.

— Что по предъявительским?

— Иван Андреевич закрыл восемь бортов. Оставшиеся два — завтра к обеду.

— Документация?

— Паспорта готовы на все двадцать. Ведомости комплектации — готовы. Протоколы прогона — у Красько.

Он помялся.

— Алексей Михайлович. Мы успели.

Я посмотрел на цеховые часы.

Двадцать один ноль семь. Семнадцатое ноября.

До государственных испытаний — трое суток.

Десять бортов из двадцати были готовы к отправке.

— Успели, — сказал я.

И в этот момент в кармане завибрировал телефон.

Звонила Женя.

— Алексей Михайлович. Зайдите в лабораторию.

— Что случилось?

— Разъёмы, — сказала она.

Женя сидела за микроомметром и не обернулась, когда я вошёл.

— Смотрите, — сказала она.

На столе перед ней лежали четыре силовых разъёма — тех, которыми регулятор хода соединяется с аккумуляторной сборкой. Ток через них идёт нешуточный: в пике до девяноста ампер на четыре канала.

— Что с ними?

— Это из третьей партии, — сказала она. — Новый поставщик. Я их прогнала по методике, они чистые. Всё в норме.

— Тогда в чём вопрос?

Она наконец повернулась.

— Вопрос в том, что я их прогнала не по той методике.

Она положила передо мной протокол.

— Моя методика написана под электронные компоненты. Под то, у чего внутри кристалл. А разъём — это железка. Контакты, пружина, покрытие. Там нет кристалла.

— И?

— И я его гоняла по электронному профилю, — сказала Женя. — Проверила сопротивление перехода, проверила при температуре, проверила под нагрузкой. Всё в норме.

Она взяла один разъём и подала мне.

— А потом мне стало неспокойно, и я сделала термоцикл. Пять раз от минус сорока до плюс восьмидесяти, как делают с металлом. И померила сопротивление перехода после цикла.

Я взял протокол.

До цикла: ноль целых три десятых миллиома.

После пяти циклов: одна целая девять десятых.

Рост в шесть раз.

— Норма? — спросил я.

— Норма по ТУ — до трёх миллиом, — сказала Женя. — Формально в допуске.

Я сел.

Взял разъём и повертел в пальцах.

Корпус пластиковый. Контакты — штыревые, пружинные, с золочением.

Я достал из ящика лупу.

— Женя. Вы говорили, что я меряю корпус, а работает кристалл.

— Говорила.

— Так вот здесь наоборот. — Я поднёс контакт к свету. — Здесь работает именно металл. И вот этот металл я умею читать.

Я разобрал корпус, вынул контактную пару и положил под микроскоп.

Смотрел минут пятнадцать.

Потом позвал Марка Борисовича.

Он пришёл в одиннадцать вечера, в пальто поверх халата, потому что уже собирался домой.

Сел к микроскопу.

— Ну-ка… — Он подкрутил винт. — Ага. Вижу.

— Что видите?

— Посадку вижу. — Метролог выпрямился. — Лёша, у них пружинящий элемент не из того материала. По чертежу должна быть бериллиевая бронза, а тут, судя по цвету под золотом и по тому, как она себя ведёт, — обычная латунь.

— Что это меняет?

— Релаксацию, — сказал Марк Борисович. — Бериллиевая бронза держит упругость. Латунь при термоциклах садится. То есть пружина постепенно теряет усилие прижима, а раз усилие падает, растёт сопротивление перехода.

Он снял очки.

— Через сколько циклов она сядет совсем — не скажу. Но тенденция у тебя в протоколе: шесть раз за пять циклов.

Я сидел и считал.

Разъём с растущим сопротивлением — это не отказ. Это хуже.

При токе девяносто ампер и сопротивлении два миллиома на контакте выделяется шестнадцать ватт тепла. При пяти миллиомах — сорок. Контакт греется, от нагрева пружина садится ещё быстрее, сопротивление растёт, нагрев увеличивается.