Лавина.

И заканчивается она обычно не отказом, а оплавлением корпуса и обрывом цепи питания регулятора хода в полёте.

— Сколько таких разъёмов в третьей партии? — спросил я.

— Три тысячи двести, — сказала Женя. — Четыре на борт.

— А в наших десяти бортах?

Она посмотрела на меня.

— В наших бортах стоят разъёмы из первой партии, — сказала она. — Сентябрьской.

Мы проверяли до четырёх утра.

Вынули из складского остатка сентябрьской партии двенадцать разъёмов — тех самых, которые я принимал одиннадцатого сентября по своей двадцатидвухлистовой методике.

Прогнали пять термоциклов.

Рост сопротивления: от четырёх до семи раз.

Те же самые.

Тот же поставщик, тот же канал, та же история: изделие в допуске, документы чистые, а внутри не тот материал.

— Значит, во всех сорока разъёмах на десяти бортах, — сказала Женя.

— Значит, во всех сорока.

Мы сидели в лаборатории.

За окном была ноябрьская ночь, часы показывали десять минут пятого, и до государственных испытаний оставалось двое суток и восемь часов.

— Сколько на замену? — спросил я.

— Разъёмы есть на складе, из третьей партии. Но они такие же.

— Значит, надо отбирать. Прогнать всю третью партию термоциклами и отобрать годные.

— Три тысячи двести штук по пять циклов, — сказала Женя. — Камера берёт восемьдесят разъёмов за раз, цикл шесть часов. Это восемь суток.

— Нам нужно сорок штук. Плюс запас — шестьдесят.

— Шестьдесят — это один заход. Шесть часов.

— Значит, шесть часов на отбор и потом замена.

— Замена — это разобрать десять бортов, вынуть четыре разъёма из каждого, перепаять силовые жгуты, собрать, проконтролировать. — Женя посчитала на полях. — Три часа на борт, если в две смены — пятнадцать часов.

Она подняла голову.

— Шесть плюс пятнадцать — двадцать один час. Плюс предъявительские заново, потому что мы лезем в силовой контур. Это ещё тридцать часов на десять бортов.

— Итого пятьдесят один час.

— А у нас пятьдесят шесть.

Мы посмотрели друг на друга.

— Успеваем, — сказала Женя.

— В теории.

— Алексей Михайлович, я посчитала правильно.

— Вы посчитали правильно, — сказал я. — Вопрос не в арифметике.

В шесть утра восемнадцатого ноября в цеху собрались все.

Я их не собирал — они пришли сами, потому что заводской телеграф работает быстрее любого селектора.

Михалыч. Саня. Степаныч. Оба сварщика. Вадик. Иван Андреевич. Сергей и Руслан из лаборатории. Мастер участка. Человек двадцать.

Михалыч сказал за всех:

— Лёх. Говори, чего делать.

И вот тут наступил момент, ради которого, если честно, я и живу вторую жизнь.

Потому что я знал, чего делать.

Я знал это до последней операции: отобрать шестьдесят разъёмов, разобрать десять бортов, перепаять сорок соединений, собрать, прогнать предъявительские. Пятьдесят один час при пятидесяти шести имеющихся.

Мы могли это сделать.

Эти двадцать человек в шесть утра стояли и ждали команды, и если бы я её дал, они бы работали двое суток без сна и сделали бы.

В июле я бы дал.

Я в июле ровно так и сделал: остался ночью в пустом цеху и собрал пять редукторов до утра, и это спасло завод.

Я открыл рот.

И закрыл.

Потому что посчитал не время, а другое.

Пятьдесят один час работы при пятидесяти шести имеющихся — это запас в пять часов. Пять часов на двадцать человек, которые уже неделю работают в две смены и из которых половина спала сегодня три часа.

Перепайка силового жгута — операция на девяносто ампер. Там каждая галтель должна быть идеальной, потому что плохая пайка на таком токе — это пожар в воздухе.

И делать её будут люди, которые к концу вторых суток будут держаться на кофе.

А предъявительские испытания — тридцать часов — будет принимать испытательная лаборатория, у которой тоже будут красные глаза.

Я посчитал вероятность того, что в этом марафоне мы допустим хотя бы одну ошибку.

И получил, что она близка к единице.

— Нет, — сказал я.

В цеху стало тихо.

— Чего нет? — не понял Михалыч.

— Мы этого делать не будем.

Я посмотрел на них.

— Мужики. Я сейчас объясню, а потом пойду объясняться наверх, так что слушайте внимательно.

Я показал на стапеля.

— Мы можем это сделать. Я посчитал, время есть — впритык, с запасом в пять часов. Если мы сейчас навалимся и двое суток не будем спать, мы двадцатого выставим десять бортов.

— Ну так и давай.

— И один из них упадёт, — сказал я.

Тишина стала другой.

— Не потому, что мы плохие, — сказал я. — А потому, что сорок силовых паек на девяносто ампер, сделанных за пятнадцать часов людьми на вторые сутки без сна, — это гарантированный брак. Не вероятный. Гарантированный. Я не знаю, в каком именно борту, но он там будет.

Я обвёл их взглядом.

— А испытания принимают генералы. И если борт упадёт при них, то это уже не «перенесли срок». Это конец темы и конец завода.

Михалыч медленно кивнул.

— Тогда чего? — спросил Степаныч.

— Я иду просить перенос, — сказал я.

К Дементьеву я поехал сам.

Полковник был в городе — он приехал накануне, готовиться к испытаниям, и остановился в гарнизонной гостинице.

Я приехал туда в восемь утра и сидел в холле сорок минут, пока он не спустился.

— Кузнецов? — он остановился. — Вы что здесь делаете?

— Товарищ полковник, у меня к вам разговор. Пятнадцать минут.

Он посмотрел на меня.

— Вы спали сегодня?

— Нет.

— Пойдёмте.

Мы сели в холле, у окна.

Я разложил на столике протоколы, микрофотографии контактов, расчёт нагрева и график по срокам.

И доложил.

Сухо, по фактам, не оправдываясь и не эмоционируя. Что нашли, как нашли, почему это критично, сколько нужно времени, почему работа в аврале недопустима.

И в конце:

— Товарищ полковник. Я прошу перенести государственные испытания на четверо суток.

Дементьев слушал не перебивая.

Потом взял микрофотографию и долго на неё смотрел.

— Кузнецов, — сказал он. — Вы понимаете, что вы просите?

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он отложил фотографию. — Дата государственных испытаний утверждена планом-графиком министерства. Её перенос — это моя служебная записка, обоснование, согласование с двумя управлениями и доклад заместителю министра. И в этой записке я должен написать причину.

— Напишите причину.

— Причина будет звучать так: завод-изготовитель не готов, — сказал полковник. — Это ляжет в дело. И когда через месяц на коллегии будут рассматривать вопрос о площадке, эта запись будет одной из трёх.

Я молчал.

— Вы это понимаете? — спросил Дементьев.

— Понимаю. Поэтому и прошу.

— Объясните.

Я сцепил пальцы.

— Товарищ полковник, у меня два варианта. Первый: молчать и выставить десять бортов двадцатого числа. Вероятность того, что они отлетают программу, — процентов шестьдесят. Вероятность того, что один упадёт, — сорок.

— Вы это посчитали?

— Посчитал. Сорок пайковых соединений на девяносто ампер, выполненных в аврале. Это не гадание, это статистика по браку от усталости, она есть в справочниках.

Я подвинул к нему график.

— Второй вариант: четверо суток. Мы делаем всё в нормальном режиме, в одну смену, с полным контролем каждой пайки. Вероятность отказа — меньше двух процентов.

Дементьев смотрел на график.

— А почему вы вообще мне это принесли? — спросил он вдруг. — Вы сейчас могли молчать. Разъёмы в допуске по ТУ. Вы прогнали их по своей методике и получили норму. Никто на свете — ни я, ни Щукин, ни ваш директор — не узнал бы.

— Узнали бы, — сказал я. — Через полгода. В войсках.

— Через полгода вы были бы уже начальником службы, с восстановленной репутацией.

— Товарищ полковник. — Я посмотрел ему в лицо. — Я в сентябре один раз посчитал так. Чем кончилось, вы знаете.