Потому что я не волновался.

Совсем. Ни капли.

У меня были чистые документы, чистая геометрия, чистый материал, чистый функционал, сто двенадцать пунктов из ста двенадцати, акт с печатью военной приёмки и полсотни протоколов, где разброс параметров не выходил за процент.

Я сделал всё, что должен был сделать. Я сделал даже больше: вскрыл сто двадцать плат вместо восьмидесяти по плану.

Человек, который сделал всё правильно, не волнуется.

Обратно ехали в сумерках.

«Москвич» тарахтел, в открытую форточку тянуло холодом и дымом от костров на участках. Петрович вёл молча, объезжая выбоины.

Я смотрел в окно на пролетающие мимо чёрные тополя и думал о том, что дела идут хорошо.

Первый борт собран и принят. Вторая партия придёт двадцать шестого. Мужики в зоне сборки работают, Вадик пишет нормальный техпроцесс, Женя закрыла девять методик из двенадцати, Марк Борисович перестал читать инструкцию со словарём и начал читать её просто так.

Пятьдесят восемь суток до государственных испытаний.

Двадцать девятого — полигон.

Холодно там будет, подумал я. Конец сентября, степь, ветер. Надо взять бушлат.

И всё.

Больше я ни о чём не подумал.

Будильник у Вадима Игоревича стоял на пять сорок, но просыпался он в пять тридцать две.

Каждый день. Без исключений. Восемь минут он лежал в темноте с открытыми глазами и слушал, как за стеной гудит вентиляция общего коллектора, а рядом дышит Оксана.

Эти восемь минут были единственным временем суток, когда от него никто ничего не хотел.

Квартира называлась «евродвушка», занимала тридцать четыре квадратных метра и располагалась на одиннадцатом этаже дома номер шесть в жилом комплексе «Мечта рабочего». На фасаде дома по вечерам светилась голограмма: «Стабильность. Работа. Оборонный заказ».

Голограмма была видна из окна спальни. Оксана вешала на окно два слоя штор, но синий отсвет всё равно пробивался.

Вадим Игоревич встал, стараясь не скрипнуть кроватью.

Оксана тут же проснулась.

— Сколько?

— Полшестого. Спи.

— Меня сейчас вырвет, — сказала она спокойно и встала.

Токсикоз шёл девятую неделю и был таким, что врач в женской консультации два раза заговаривал про стационар. Оксана отказывалась: в стационаре надо лежать, а если лежать, то не работать, а если не работать, то декретные будут считать по другому периоду.

Она сама всё это посчитала. Бухгалтером она работала лучше, чем он технологом.

Пока она была в ванной, Вадим Игоревич прошёл на кухню — шесть метров, стол-подоконник, холодильник в углу, — и включил чайник.

И взял телефон.

Он знал, что там. Он всё равно посмотрел.

Уведомление банка висело вторым сверху, под какой-то рекламой:

«До очередного платежа по кредитному договору 4417-И осталось 2 дня. Сумма к списанию: 48 730. Доступно на счёте: 19 214 ».

Вадим Игоревич положил телефон экраном вниз.

Он считал это в голове уже третью неделю и каждый раз получал одно и то же. Оклад приходит пятого. Аванс — двадцатого, он уже пришёл и уже разошёлся: коммуналка, продукты, витамины Оксане, тёща. До двадцать восьмого взять неоткуда.

Оставалась квартальная премия.

Квартальную начисляли в конце сентября, и она закрывала платёж целиком, с запасом на октябрь. Её начисляли всем, у кого нет дисциплинарных взысканий за квартал.

Вот в этом и была проблема.

На кухню зашла Галина Тимофеевна в халате и с полотенцем на голове.

— Доброе утро, — сказала она тоном, которым объявляют неурожай.

— Доброе.

Тёща приехала из Кургана «на недельку помочь» одиннадцатого августа. Сегодня было двадцать шестое сентября.

Она налила себе чаю, села напротив и посмотрела в окно на голограмму.

— Вадик.

— М?

— Ты Оксанке когда про квартиру скажешь?

— Что про квартиру?

— Что вы её не потянете.

Вадим Игоревич очень медленно поставил чашку.

— Галина Тимофеевна. Мы её тянем.

— Вы её тянете, пока ей двух зарплат хватает. — Тёща отпила. — А через шесть месяцев у Оксанки декрет. И будет у вас одна твоя. Сколько там у тебя?

— Семьдесят восемь.

— А платёж сорок восемь. — Она посмотрела на него поверх чашки. — Я в цифрах плохо понимаю, но тут и понимать нечего.

Он молчал.

Она была права. Вот что было самое отвратительное: она была абсолютно права, и он это считал сам, много раз, ночами, лёжа те самые восемь минут в темноте.

— Я на квартальную рассчитываю, — сказал он.

— Квартальная раз в квартал, а платёж раз в месяц.

Из ванной вышла Оксана — бледная, с мокрым лицом.

— Мам, — сказала она. — Хватит.

Автобус номер четыре шёл от «Мечты рабочего» до проходной «Металлурга» двадцать две минуты.

Вадим Игоревич стоял в проходе, держась за поручень, и смотрел в окно.

Сентябрьское утро было серое и мокрое. За стеклом проплывали одинаковые оранжевые дома нового квартала, потом стройка, потом пустырь, потом бетонный забор с выцветшими плакатами — «Точность — залог победы» — и колючка по верху.

В автобусе пахло мокрой одеждой и дешёвым кофе из автомата.

Он знал в лицо половину этих людей. Слесари, наладчики, кладовщицы, две девочки из бухгалтерии. Они здоровались с ним кивком — не как с начальством, потому что он не был начальством, но и не как со своим, потому что он ходил в белой рубашке.

Такая была у него позиция. Между.

Турникет пикнул.

«Кусакин Вадим Игоревич. Инженер-технолог 1 кат. Цех 4. Допуск разрешён».

Первое, что он сделал, придя в бюро, — открыл почту.

Второе письмо сверху было от начальника производства. Тема: «Объяснительная».

Вадим Игоревич закрыл глаза на секунду.

История была дурацкая и давняя. В середине августа, когда завод разворачивал участок под «Орлан», ему на согласование пришла карта раскроя композитных панелей. Карту прислали из КБ с ошибкой в размере — семь миллиметров, не критично для конструкции, но критично для раскладки на листе: при таком размере из листа выходило одиннадцать заготовок вместо двенадцати.

Он это заметил. Он был этим горд.

И отправил запрос в КБ, а карту не подписал — потому что подписывать заведомо неправильную карту нельзя.

КБ ответило через одиннадцать дней.

За эти одиннадцать дней участок раскроя простоял два с половиной дня, потому что у него не было утверждённой карты, а месячный график сдвинулся.

Начальник производства потребовал объяснительную.

Вадим Игоревич открыл чистый лист.

«Начальнику производства…»

Он написал три строчки и остановился.

Он знал, как надо написать. Надо написать: «признаю, что не проявил достаточной настойчивости в согласовании, впредь обязуюсь». Тогда будет устное замечание, и всё закончится.

А если написать как было — «карта содержала ошибку, подписывать её я не имел права», — то это будет спор. А спор с начальником производства — это дисциплинарка. А дисциплинарка — это минус квартальная.

А квартальная — это сорок восемь тысяч семьсот тридцать рублей двадцать восьмого числа.

Он сидел над чистым листом восемь минут.

Потом сходил за чаем.

Потом вернулся и посмотрел на стену.

На стене его бюро — того самого, где он сидел с февраля, — висел плакат. Выцветший, ещё советский: суровый рабочий перечёркивает бракованную деталь, красным рубленым шрифтом «БРАКУ — НЕТ!».

Вадим Игоревич сам его сорвал в феврале, когда получил кабинет. Ему тогда казалось, что это старьё и что оно портит вид.

А в августе Кузнецов нашёл его в архиве и повесил обратно. Не сказав ни слова.

Вадим Игоревич смотрел на плакат.

Потом придвинул лист и написал:

'Карта раскроя КР-4412–18, поступившая из ОКБ 14.08, содержала ошибку в размере по позиции 3 (указано 318 мм, по сборочному чертежу — 311 мм). Подписание карты в представленном виде означало бы утверждение технологического процесса, не соответствующего конструкторской документации. Карта была возвращена разработчику с запросом от 14.08 (исх. 772). Ответ получен 25.08. Утверждённая карта выдана в производство 25.08.