Считаю, что в данной ситуации действовал в соответствии с должностной инструкцией. Готов обсудить механизм ускорения согласований с ОКБ, поскольку срок в одиннадцать суток является неприемлемым и повторится.'

Он перечитал.

Руки были мокрые.

Он подписал и отнёс в приёмную начальника производства, пока не передумал.

В обед он позвонил Оксане.

— Как ты?

— Нормально. — Голос у неё был усталый. — В одиннадцать было плохо, сейчас нормально.

— Ты поела?

— Поела.

— Что?

— Вадь.

— Что?

— Я поела, — сказала она. — Отстань.

Он помолчал.

— Я объяснительную написал.

— И?

— Как было написал. Не как надо.

Пауза.

— Ну и правильно, — сказала Оксана.

— Могут квартальную срезать.

— Могут.

— Тогда двадцать восьмого не закроем.

— Тогда возьмём у мамы, — сказала она ровно. — У неё есть, она просто говорить об этом не будет, пока ты сам не попросишь. Она любит, чтобы просили.

Вадим Игоревич закрыл глаза и прислонился лбом к холодному оконному стеклу в коридоре.

— Я не хочу просить.

— Я знаю. — Она помолчала. — Вадь. Ты в четверг со мной на УЗИ идёшь?

— Иду.

— Точно?

— Точно.

— Ты в прошлый раз тоже говорил «точно».

— В прошлый раз у нас военпред был на предъявлении, — сказал он. — Оксан, я в четверг приду.

— Ладно, — сказала она. — Ты не нервничай там.

Во второй половине дня он пошёл на участок.

В основном пролёте цеха шла обычная жизнь: гудела вентиляция, шипела пневматика, у конторки мастер раздавал сменные задания. Пахло спиртом и СОЖ.

Через прозрачную перегородку было видно зону сборки: светлый линолеум, белые халаты, люди в браслетах.

Вадим Игоревич переобулся в тамбуре, надел халат с токопроводящей нитью, приложил палец к контрольной площадке. Зелёный.

Михалыч и Саня стояли у стапеля.

— О, — сказал Михалыч. — Технолог пришёл. Слушай, Вадь, у меня к тебе вопрос.

— Давай.

— Вот эта хреновина. — Михалыч поднял с верстака дюралевый кондуктор, который они сделали неделю назад для стыковки разъёма инерциального блока. — Она хорошая, я не спорю. Но она мне обзор закрывает. Я в неё разъём завожу и не вижу, дошёл он или нет. На ощупь чувствую, а глазом не вижу.

— И что предлагаешь?

— А ты окошко в ней прорежь. Вот тут, сбоку. Миллиметров восемь на двадцать. Тогда я и видеть буду, и упор останется.

Вадим Игоревич взял кондуктор, повертел, посмотрел на просвет.

Потом достал блокнот и нарисовал.

— Так?

— Ага. И фаску сними, а то я об неё уже палец рассадил.

— Записал.

Он записал: «КНД-4412–31, доработка: окно контроля 8×20, фаска 0,5×45° по кромке 4. Причина — невозможность визуального контроля полноты стыковки».

И, дописывая, вдруг поймал себя на том, что ему интересно.

Не страшно. Не тревожно. Не «как бы не влететь».

Интересно.

Он постоял секунду, прислушиваясь к этому ощущению как к чему-то незнакомому.

Последний раз ему было интересно на работе, кажется, на четвёртом курсе, когда он делал диплом. А потом было распределение, потом Самохин, потом полтора года, за которые он научился одному: смотреть, что хочет услышать начальство, и говорить именно это.

Он вспомнил, как в марте стоял в кабинете Главного технолога и Самохин через стол двигал ему извещение об изменении допусков на морозостойкость резины.

«Подпиши, Вадим. Здесь всего-навсего температурный коридор расширяем. Изделие от этого хуже не станет. Зато экономия по фонду, а из фонда, между прочим, твоя премия».

И он подписал.

И через четыре месяца стоял в климатической лаборатории и смотрел, как начальник ОТК ломает пальцами задубевшую мембрану, а старший лейтенант Щукин говорит, что вся месячная партия уходит в изолятор.

И как на него смотрели.

Вадим Игоревич убрал блокнот.

— Сделаю к четвергу, — сказал он Михалычу. — Сам в инструменталку отнесу.

В четыре часа мимо зоны сборки провезли паллету.

Он выглянул через перегородку. Погрузчик катил её со стороны склада, на боку жёлтым мелом было написано «4 ц.», а на упаковочном листе, приколотом к стрейч-плёнке, виднелся красный прямоугольный оттиск.

Значит, вторую фуру приняли.

Вадим Игоревич знал, что Кузнецов вторые сутки сидит на приёмке — это все знали, потому что начальник службы входного контроля вторые сутки не появлялся нигде, кроме карантинной зоны и лаборатории.

Он посмотрел на паллету и подумал только одно: «Хорошо, значит, участок не встанет».

И пошёл обратно к стапелю.

В шесть вечера начальник производства вызвал его к себе.

Вадим Игоревич шёл по коридору и чувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Садись, — сказал начальник производства, не поднимая головы от бумаг.

Грузный, седой, с тяжёлыми руками. Он проработал на заводе тридцать четыре года и разговаривал со всеми одинаково — как с виноватыми.

Он дочитал, отодвинул листы и взял объяснительную Вадика.

— Это что? — спросил он.

— Объяснительная.

— Это не объяснительная. Объяснительная — это когда человек объясняет, почему он виноват. А тут ты мне объясняешь, почему виновато КБ.

— Я написал, как было.

Начальник производства поднял на него глаза.

Они смотрели друг на друга секунд пять.

— Одиннадцать суток, — сказал начальник производства. — КБ отвечало на твой запрос одиннадцать суток.

— Да.

— И ты всё это время не подписывал карту.

— Я не имел права подписать карту с ошибкой.

— А производство должно было стоять.

— Да, — сказал Вадим Игоревич. — Должно было. Потому что если бы я подписал, участок раскроил бы триста листов по неправильному размеру, и мы бы встали не на два дня, а на две недели. И списали бы триста листов композита по двенадцать тысяч.

Он сам не понял, откуда у него взялся голос.

Начальник производства медленно откинулся на спинку стула.

— Ты это посчитал? — спросил он.

— Посчитал.

— Где?

Вадим Игоревич достал из папки второй лист и положил на стол. Там была таблица: расход материала по правильному и неправильному размеру, стоимость листа, объём партии, итог.

Три миллиона шестьсот тысяч.

Начальник производства долго смотрел на таблицу.

Потом взял ручку и наискось, через угол объяснительной, написал: «К дисциплинарному взысканию не привлекать. Ускорить регламент согласования с ОКБ. Срок — 10.10».

И расписался.

— Свободен, — сказал он.

Вадим Игоревич встал.

— Кусакин.

— Да?

— Ты давно так научился?

Вадим Игоревич подумал.

— Летом, — сказал он.

Начальник производства хмыкнул и вернулся к бумагам.

В половине восьмого бюро опустело.

Ушла Люся из нормировщиков, ушёл Сергей Палыч, погасли лампы в соседней комнате. Вадим Игоревич сидел за своим столом один.

Он собирался домой. Честно собирался: убрал папки в шкаф, выключил компьютер, даже надел куртку.

А потом посмотрел на стопку миллиметровки.

Там лежал техпроцесс. Сорок семь операций, из которых расписано тридцать восемь. Хронометраж, эскизы, требования к оснастке, отметки «здесь матерится Михалыч».

Он думал об этом весь день кусками — на участке, в автобусе, даже в кабинете начальника производства, — и мысль, которая пришла ему в обед, никуда не делась.

Операция сорок первая. Установка аккумуляторной сборки в отсек.

По его карте она занимала две минуты десять секунд и состояла из восьми переходов. Аккумулятор тяжёлый, четыре с лишним килограмма, отсек глубокий, и сборщик заводил его туда двумя руками сверху, удерживая на весу.

А потом подключал силовой разъём. Одной рукой. Держа аккумулятор второй.

Вадим Игоревич снял куртку и сел.

Он взял чистый лист и нарисовал отсек в разрезе. Потом нарисовал аккумулятор. Потом — руки сборщика.

И увидел.

Если сделать ложемент — простую П-образную подставку, которая встаёт в отсек и держит аккумулятор на три сантиметра выше посадочного места, — то сборщик кладёт на неё блок, освобождает обе руки, спокойно стыкует разъём, вынимает ложемент и опускает аккумулятор.