Я посмотрел на полковника.

— До двадцатого ноября — семнадцать.

— То есть не успеваете, — сказал Дементьев.

— При нынешнем стенде — не успеваем. Нужен второй стенд на восемь позиций и три человека в две смены.

Резников поднял руку.

— Оборудование и люди — моя часть, — сказал он. — Завтра к вечеру дам решение.

Дементьев посмотрел на часы.

— Принято, — сказал он. — Приёмка комплектующих возобновляется с четвёртого ноября, по новой методике, после её аттестации. Приёмка готовых изделий — после завершения переборки. Программа государственных испытаний остаётся на двадцатое ноября.

Он встал.

Все встали.

— Кузнецов, — сказал полковник. — Задержитесь.

В кабинете остались трое: он, Щукин и я.

Дементьев подошёл к окну и некоторое время смотрел на заводской двор.

— Вы понимаете, что вы сегодня сделали? — спросил он, не оборачиваясь.

— Понимаю.

— Не уверен. — Он повернулся. — Я двадцать два года принимаю продукцию. За эти годы я видел, наверное, тысячу совещаний по отказам. На девятистах девяноста из них мне объясняли, почему виноват кто-то другой. Иногда убедительно. Иногда — справедливо, потому что действительно был виноват другой.

Он подошёл к столу.

— Сегодня вы встали и доложили, что вас четыре раза предупреждали и вы четыре раза отказались. При пятнадцати свидетелях. Под протокол.

— Да.

— Зачем?

— Потому что иначе останется методика, — сказал я. — Если причиной запишут только поставщика, то система контроля не изменится, и через полгода мы получим то же самое с другой хитростью.

Дементьев долго смотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Теперь я знаю, что вам можно верить.

Он взял планшет.

— И теперь я обязан вас снять.

Я молчал.

— Вы понимаете почему?

— Понимаю.

— Объясните. Хочу убедиться, что понимаете правильно.

— Потому что вы не можете оставить на приёмке гособоронзаказа человека, который письменно признал, что принимал решения исходя из собственной ответственности, а не из физики, — сказал я. — Если завтра я приму партию, любой проверяющий скажет: её принял тот, кто уже один раз так делал.

— Правильно понимаете, — сказал Дементьев.

Он застегнул планшет.

— Я не буду настаивать на формулировке с дисциплинарным взысканием, — сказал он. — Это внутреннее дело вашего директора, и я в него не лезу. Но исполнять обязанности начальника службы входного контроля до окончания государственных испытаний вы не будете.

Он пошёл к двери.

На пороге обернулся.

— Кузнецов. Через год, если всё сложится, я про этот доклад вспомню. Я такие вещи запоминаю надолго.

Дверь закрылась.

Двадцать пять суток до государственных испытаний.

Я стоял в пустом кабинете генерального директора и думал о том, что на складе лежит четыреста дефектных плат, в цеху стоят двадцать бортов, которые надо разобрать, а исполнять всё это будет уже не моя служба.

Переговорная на семнадцатом этаже называлась «Магнитка».

Все переговорные в головном офисе холдинга «Дельта-Т» назывались в честь металлургических комбинатов — «Магнитка», «Северсталь», «Тагил», — и это была идея кого-то из прошлого состава правления, идея, которую все считали пошлой и которую никто не отменял, потому что таблички были дорогие.

Стеклянная стена выходила на Екатеринбург. Внизу, в ноябрьской мороси, светились фары в пробке на Ленина.

За овальным столом сидели семеро.

Виталий Андреевич Сомов, технический директор, сидел третьим справа и слушал, как директор по развитию читает четвёртый слайд.

— … таким образом, по площадке «Металлург» мы имеем два подтверждённых отказа изделия за пятьдесят два дня, приостановку военной приёмки и, что особенно ценно, протокол совещания от третьего ноября.

На экране появилась фотография документа — снятая с экрана, чуть под углом, с характерным муаром.

— Коллеги, обратите внимание на выделенный фрагмент.

Курсор подсветил абзац.

«…истинная причина в том, что версия, установленная комиссией 09.10, снимала ответственность с входного контроля, то есть с меня. Принять расчёт инженера Красько означало признать, что акт неверен и что партию принял я».

За столом кто-то присвистнул.

— Это не наша реконструкция, — с удовольствием сказал директор по развитию. — Это протокол. Официальный, с подписями. Руководитель службы качества оборонного завода добровольно, в присутствии представителя заказчика, зафиксировал, что принимал решения исходя из личной ответственности, а не из технических данных.

— Как получили? — спросил кто-то.

— По нашим каналам на площадке.

— Достоверность?

— Полная. Подпись секретаря, печать канцелярии.

Председательствующий — первый заместитель генерального, сухой человек лет шестидесяти, — постучал карандашом по столу.

— Хорошо, — сказал он. — Это меняет расклад. Виталий Андреевич, ваша оценка.

Сомов не сразу ответил.

Он держал в правой руке микрометр.

Это была старая привычка, и она раздражала половину правления: на совещаниях он доставал из кармана пиджака небольшой микрометр в потёртом хромированном корпусе и медленно вращал трещотку, слушая её сухие щелчки.

Микрометр был его собственный, с двухтысячного года, ещё с Нижнесалдинского завода, где Сомов начинал сменным мастером.

— Моя оценка, — сказал он, — состоит из двух частей, и они противоположные.

— Начните с той, которая нам нравится.

— Технически площадка «Металлург» к серийному производству этого изделия не готова, — сказал Сомов. — Это объективный факт, и я его подтверждаю.

Он положил микрометр на стол.

— У них нет компетенций в электронике. Совсем. Метрологическая служба заточена под металл, испытательная лаборатория тоже. Службу входного контроля они создали три месяца назад с нуля. Два человека. Два, коллеги.

— Значит, наша позиция подтверждается.

— Позиция подтверждается, — согласился Сомов. — Из партии в тысячу двести штук у них в изделия ушло, по нашим данным, около четырёхсот дефектных. Сейчас им нужно разобрать двадцать собранных аппаратов, перебрать весь склад и провести сплошной прогон. По их собственному расчёту — девятнадцать суток.

— А до испытаний семнадцать.

— До испытаний семнадцать.

За столом удовлетворённо зашевелились.

— То есть они не успевают, — сказал председательствующий.

— При нынешних ресурсах не успевают, — сказал Сомов. — Если заказчик не сдвинет дату — они выйдут на государственные испытания либо с недоработанной партией, либо не выйдут вовсе. Оба варианта для нас приемлемы.

— Отлично.

— Теперь вторая часть, — сказал Сомов.

Он снова взял микрометр.

— Коллеги, вы сейчас радуетесь протоколу от третьего ноября. Я прошу вас перечитать его ещё раз, и не тот абзац, который вам подсветили, а весь целиком.

— Виталий Андреевич, мы его читали.

— Тогда вы обратили внимание, что этот человек установил причину за одиннадцать суток, — сказал Сомов. — Без привлечения сторонних организаций. На заводе, где нет ни одного специалиста по полупроводникам. Имея в распоряжении настольную термокамеру и инженера из гаража.

Он щёлкнул трещоткой.

— Он вскрыл корпуса микросхем азотной кислотой в заводской лаборатории и нашёл лазерную метку отбраковки на кристалле. Вы понимаете, что это такое?

— Это стандартная процедура, — сказал директор по развитию.

— Это стандартная процедура в специализированном центре, где такое делают каждый день, — сказал Сомов. — У нас в холдинге, на секундочку, нет ни одной площадки, которая умеет это делать. Мы бы отправляли образцы в Москву и ждали три недели.

Он положил микрометр.

— А теперь главное. Он пришёл на совещание и сам, добровольно, при пятнадцати свидетелях, включая представителя заказчика, доложил о собственной ошибке. Причём сделал это тогда, когда мог этого не делать: у него была готовая, стопроцентно правдивая и всех устраивающая версия про недобросовестного поставщика.