За восемь суток до государственных испытаний завод работал так, как я за две жизни видел, наверное, раза три.

В четвёртом цеху шла переварка кронштейнов.

Извещение Рубцова пришло по спецсвязи тринадцатого числа в двенадцать сорок, согласованное с заказчиком — Дементьев подписал за сорок минут, что по меркам министерства было скоростью света.

К вечеру того же дня инструментальный цех выдал кондуктор для приварки ребра. Его сделали за девять часов по эскизу, который Вадик отрисовал прямо в цеху, с натуры, положив на верстак снятый кронштейн.

Сварщиков поставили двоих — лучших, из ремонтно-механического, — и работали они в две смены.

Четыре часа на изделие. Снять двигатели, разобрать луч, срубить старый шов, зачистить, приварить ребро, проварить контур, зачистить, проконтролировать, собрать обратно.

Двадцать бортов — три смены.

Я в это время занимался тем, что умел лучше всего: стыковал потоки.

Это скучная работа и невидная. Она состоит из телефонных звонков, из хождения по цехам, из того, чтобы за два часа до того, как участок упрётся в отсутствие какой-нибудь железки, эта железка уже лежала на участке.

Пятнадцатого числа мы чуть не встали на зачистке. Выяснилось, что абразивных кругов нужного зерна на складе четыре штуки, а нужно тридцать.

Я нашёл их в ремонтно-механическом — они лежали там с прошлого года, невостребованные.

Шестнадцатого встали на контроле: капиллярный набор кончился, а его в городе не продают.

Нашёл в испытательной лаборатории соседнего предприятия, съездил сам, привёз.

Семнадцатого чуть не встали на людях: у одного из двух сварщиков заболел ребёнок.

Тут ничего сделать было нельзя, и мы отработали смену вдвоём с оставшимся: он варил, я готовил и зачищал.

Ничего героического в этом не было. Обычная авральная работа, которую на заводах делают постоянно.

Просто раньше я думал, что это и есть управление.

А это не управление. Это затыкание дыр, которое требуется тогда, когда управление было плохим месяц назад.

Пятнадцатого числа, между двумя этими затыканиями, я поехал в ПТУ.

Поехал не потому, что было время. Времени не было совершенно.

Поехал потому, что вечером четырнадцатого Женя сказала одну вещь.

— У меня четверо, — сказала она. — Сергей, Руслан и двое новых. Двое новых не умеют ничего, я их учу третий день. Третья партия — тысяча двести плат. Сплошной прогон по новой методике — это сорок суток при восьми позициях.

— Сорок?

— Сорок. В декабре будет четвёртая партия. В январе пятая. Я физически не смогу.

Она посмотрела на меня.

— Нам нужно минимум восемь человек. И это не наладчики. Это люди, которые понимают, что они делают.

— Где взять восьмерых?

— Не знаю, — сказала Женя. — Это, вообще-то, ваша часть работы.

ПТУ номер двенадцать стояло на той же улице, что и тридцать лет назад.

Трёхэтажное здание пятьдесят восьмого года постройки, серая штукатурка, козырёк над входом, доска с расписанием.

Внутри пахло так, как пахло в этих зданиях всегда: мастикой, мелом, столовой и почему-то мокрой одеждой.

Директор встретила меня без восторга.

— С завода? — спросила она. — Опять за списками?

— В каком смысле?

— К нам с заводов раз в год приезжают, берут списки выпускников и уезжают. А потом ребята приходят на завод, и через полгода половина оттуда сбегает.

— Почему сбегает?

— А вы у них спросите, — сказала директор.

Я попросил показать мастерские.

Она посмотрела на меня подозрительно, но повела.

Слесарная мастерская была на первом этаже.

Двадцать четыре верстака с тисками. Стеллаж с заготовками. Наждак. Сверлильный станок пятьдесят какого-то года, крашенный раз восемь.

За верстаками сидели человек двадцать пацанов лет семнадцати. Пилили.

Мастер производственного обучения, мужик лет шестидесяти в синем халате, ходил между рядами.

— Пётр Николаевич, — представился он. — Вы по какому вопросу?

— По кадровому.

Он посмотрел на мои руки — не на лицо, на руки, — и что-то для себя отметил.

— Ну, смотрите, — сказал он. — Чего у нас есть.

Я походил по рядам.

Пацаны опиливали бруски. Обычное упражнение, с которого начинается слесарное дело: взять заготовку и вывести плоскость.

Восемнадцать из двадцати делали это неправильно.

Не потому, что были неспособные. Потому что их никто не поправлял: один мастер на двадцать человек физически не может подойти к каждому.

Я остановился у третьего верстака.

Парень нажимал на напильник всем корпусом и вёл его по диагонали, и у него на бруске уже был «завал» по обоим краям.

— Можно? — спросил я.

Он растерянно кивнул.

Я взял напильник.

И вот здесь произошла та самая вещь, ради которой, наверное, всё и делается.

Я не собирался проводить урок. Я приехал за восемью людьми.

Но я взял в руки напильник и услышал, как за спиной стало тихо.

Пацаны вокруг перестали пилить и повернулись.

Потому что человек, который приехал в пиджаке, а потом взял инструмент, — это единственное, что в этом возрасте работает безотказно.

— Смотрите, — сказал я.

Я положил брусок в тиски и показал.

— Опора не на кисть. Опора на плечо и на корпус. Нажим на ходе вперёд, на обратном — сброс. Если давить на обратном, вы затупите насечку за смену и завалите край.

Я провёл. Раз, другой, третий.

— И главное — не смотрите на напильник. Смотрите на деталь. Напильник вы и так знаете, где он.

Я снял брусок и положил на поверочную плиту.

Щуп ноль пять не прошёл.

— Вот, — сказал я. — Теперь вы.

И я застрял там на два часа.

Вместо получаса.

Я прошёл по всем двадцати верстакам. Поправил хват у четырнадцати. Показал, как проверять плоскость на просвет, как пользоваться поверочной линейкой, почему нельзя класть напильник на наждак.

Пётр Николаевич ходил за мной и молчал.

Когда прозвенел звонок и пацаны потянулись на улицу, он сказал:

— Вы кто по должности-то?

— Заместитель начальника службы входного контроля.

— А раньше?

— Слесарь.

Он усмехнулся.

— Оно и видно. — Он сел на табурет. — Ну, говорите, чего надо. За такое я вам чего хотите дам.

Взял я четверых.

Не восьмерых — четверых, потому что больше не было.

Двое — третьекурсники, которым до выпуска полгода, и их я оформил учениками с обучением на рабочем месте. Двое — прошлогодние выпускники, которые сейчас работали: один в автосервисе, второй в магазине.

Тех двоих я поехал уговаривать лично, по адресам, вечером.

Первого звали Денис. Работал в автосервисе на выезде из города, менял масло и колодки. Двадцать лет, живёт с девушкой, снимают комнату.

Я нашёл его в яме, под «Сантафе».

— С завода? — Он вылез, вытирая руки. — Не, спасибо.

— Даже не спросишь, сколько?

— А чего спрашивать. — Денис пожал плечами. — У меня тут семьдесят выходит с чаевыми. На заводе сколько, тридцать пять?

— Сорок две.

— Ну вот.

Я не стал спорить.

— Деня, — сказал я. — Один вопрос, и я поеду. Через десять лет ты что будешь делать?

— В смысле?

— В прямом. Тебе тридцать, ты меняешь масло. Дальше что?

Он подумал.

— Свой сервис открою, — сказал он. — Наверное.

— Открой, — сказал я. — Это нормальный план, я серьёзно.

И уехал.

Второго звали Артём. Работал в магазине электроники продавцом-консультантом, жил с матерью в двухкомнатной хрущёвке.

Он открыл дверь и сразу насторожился.

— Вы из ПТУ адрес взяли? Я никому ничего не должен.

— Я с «Металлурга». По работе.

Мы разговаривали на кухне минут сорок.

Он не спрашивал про зарплату. Он спрашивал другое: что конкретно придётся делать, чему будут учить, кто будет учить и сколько времени.

На четвёртом вопросе я понял, что он пойдёт.

— Почему из магазина хочешь? — спросил я под конец.