Двадцать три фамилии отпали сразу: они физически не могли быть на участке в нерабочее время.

Осталось восемь.

Из восьми пятеро — сборщики самого участка, которые бывали там каждый день и которым перекусывать контур не было ни малейшего смысла: они на этом участке работали, они этими руками собирали.

Оставалось трое.

Уборщица Валентина Сергеевна, шестьдесят один год, убирала участок по вечерам. Наладчик вентиляции, который приходил дважды в сентябре. И сборщик Олег Ветров, двадцать три года, принятый на участок в августе.

Ветров дважды в конце сентября выходил из цеха позже всех.

Двадцать третьего — в двадцать один сорок. Двадцать седьмого — в двадцать два пятнадцать.

При том что смена заканчивалась в девятнадцать тридцать и никаких нарядов на сверхурочные ему не выписывали.

Я смотрел на эти две строчки в табеле и чувствовал, как внутри включается то, что включалось у меня всегда, когда след становился горячим.

Я тогда назвал это профессиональным чутьём.

На самом деле это был азарт.

Ветрова я вызвал в свой кабинет шестнадцатого октября, в конце смены.

Он вошёл, и я сразу увидел: боится.

Двадцать три года, худой, длинная шея, дешёвая стрижка, руки в мелких порезах. Белый халат сидел на нём как на вешалке. Он остановился у двери и не знал, куда деть руки.

— Садись, Олег.

Он сел на край стула.

— Ты на участке с августа?

— С шестого.

— Как работа?

— Нормально.

Я открыл папку.

— В августе у тебя был разговор со мной. Помнишь?

Он кивнул.

Я помнил тоже. Двенадцатого августа я зашёл в зону сборки и увидел, что Ветров работает без браслета: снял и положил на стол, потому что провод цеплялся за край панели. Я тогда остановил всю бригаду и минут пятнадцать объяснял на пальцах, что такое латентный дефект. Ветрову при всех сказал отдельно.

— Помню, — сказал он.

— Хорошо. Теперь второй вопрос. — Я развернул к нему табель. — Двадцать третьего сентября ты вышел из цеха в двадцать один сорок. Двадцать седьмого — в двадцать два пятнадцать. Смена в девятнадцать тридцать. Сверхурочные тебе не выписывались.

Он смотрел на табель.

— Что ты делал в цеху эти два с половиной часа?

Пауза.

— Работал, — сказал он.

— Над чем?

Молчание.

— Олег.

— Я… доделывал.

— Что доделывал?

Он опустил голову.

И вот здесь, если бы я в ту секунду смотрел не на бумагу, а на парня, я бы всё понял.

Потому что человек, который врёт, ведёт себя не так. Человек, который врёт, начинает говорить больше, а не меньше.

Но я смотрел на бумагу.

— Олег, — сказал я. — Я задам прямой вопрос, и ты ответишь прямо. Ты знаешь, что на участке был перекушен контур заземления?

Он поднял голову. Лицо стало белым.

— Я… нет… мне сказали, что нашли что-то…

— Кто-то из наших, — сказал я. — Кто-то из тех, кто имел доступ. И у кого была возможность находиться на участке в нерабочее время.

До него дошло.

Я увидел, как до него дошло: глаза расширились, кадык дёрнулся, и он начал очень быстро мотать головой.

— Алексей Михайлович, нет! Я не… я даже не знаю, где он, этот контур, я вообще…

— Тогда объясни, что ты делал в цеху до десяти вечера.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что мне попадёт!

Он выкрикнул это, и тут же испугался, что выкрикнул.

Я откинулся на спинку.

— Олег. Тебе уже попало. Ты сейчас сидишь в кабинете начальника службы входного контроля по делу об умышленном повреждении защитных систем на режимном предприятии. Хуже уже не будет. Говори.

Он молчал секунд десять.

Потом сказал, глядя в пол:

— Я норму не выполнял.

— Что?

— Норму. По операциям. — Он говорил очень быстро, не поднимая головы, и голос у него ломался. — Я в августе пришёл, я до этого на механике работал, у меня руки не под эту работу. Мне карту дали, там на операцию по времени написано, а я не успеваю. Все успевают, а я нет. У меня по хронометражу на укладке жгута четыре минуты вместо двух десяти.

Он сглотнул.

— Мне Михалыч два раза показывал. Я всё равно не успеваю. А если в табеле выработка не закрыта, то мастер докладную пишет, а у меня испытательный срок до ноября. Меня выгонят.

— И что ты делал?

— Я оставался, — сказал Ветров. — После смены. Брал свои узлы и доделывал, чтобы утром выработка сходилась. Два раза оставался. Больше не рисковал, потому что если бы поймали, что я один в зоне работаю без допуска на сверхурочные, — тоже выгнали бы.

Он поднял на меня глаза.

— Алексей Михайлович, я сетку не резал. Я вообще не знал, что там сетка.

Я сидел и смотрел на него.

И вот тут во мне поднялось то, чего я от себя не ожидал.

Раздражение.

Не облегчение, что парень не виноват. Не сочувствие. Раздражение — потому что версия не сходилась, потому что след обрывался, потому что четыре ночи работы над матрицей уходили в ноль.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — сказал я. — Ты признаёшься в том, что дважды находился в режимной зоне один, без наряда, без ведома мастера, в нерабочее время. Ровно в те сутки, когда мог быть повреждён контур.

— Но я его не…

— Ты понимаешь, как это выглядит?

Он заплакал.

Не всхлипывая — просто сидел прямо, и по лицу шли слёзы, и он их не вытирал, потому что не знал, можно ли.

— Алексей Михайлович, — сказал он. — Я не могу это потерять. У меня мать одна, у неё пенсия, я кредит брал на зубы ей. Я не вредитель. Я просто медленный.

Дверь открылась без стука.

Зинаида Петровна стояла на пороге в своём безупречно синем халате, с клеймом на цепочке и папкой под мышкой.

— Кузнецов, — сказала она своим скрипучим голосом. — Мне на подпись протокол предъявления надо. Я у тебя его оставлю.

Она прошла к столу, положила папку.

Посмотрела на Ветрова. Потом на меня.

— Олег, — сказала она. — Выйди в коридор, подожди.

Парень встал и вышел.

Зинаида Петровна закрыла за ним дверь.

Потом подошла к моему столу, посмотрела на ватман с матрицей, на стопку копий табелей, на журналы доступа.

И сказала тихо, без всякого скрипа:

— Кузнецов. Ты сейчас Самохин.

Я поднял голову.

— Что?

— Что слышал. — Она села на тот стул, где только что сидел Ветров. — Ты сейчас делаешь ровно то, что Борис Аркадьевич делал в июле. У тебя случилась беда, ты не понимаешь причину, и ты ищешь, на кого её повесить.

— Я не вешаю. Я устанавливаю факты.

— Ты сидел в этом кабинете и доводил пацана до слёз, — сказала она. — По журналу учёта рабочего времени. Ты в нём дырку нашёл и давишь, пока он не сознается. Я это тридцать лет вижу, я знаю, как это выглядит.

— Зинаида Петровна, у него объективно была возможность.

— У уборщицы Вали тоже была возможность. — Она смотрела на меня в упор. — Почему ты её не вызвал?

Я открыл рот и закрыл.

Потому что я думал об этом. Я действительно думал: шестьдесят один год, уборщица, ей это зачем? И отложил.

А Ветров был молодой, с испытательным сроком, с выговором за браслет — то есть с готовым мотивом.

Я выбрал удобного.

— Ты меня извини, — продолжала Петровна, — я в твои дела не лезу. Но я тебе одну вещь скажу, а ты подумай.

Она поправила очки.

— В июле ты у меня на участке стоял и Вадику объяснял, что он не инженер, а перепуганный человек, который ищет, чем прикрыться. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот. — Она встала. — А сейчас ты чем занимаешься?

Она забрала свою папку.

— Протокол подпишешь и пришлёшь. И парня отпусти, он второй час в коридоре стоит, у него смена кончилась.

В дверях обернулась.

— И вот ещё. Норма на укладке жгута — два десять. Это с кондуктором, который Кусакин сделал. А Ветрову на участке кондуктор не выдали, у них их четыре на восемь человек. Это в наряде видно, если посмотреть.

Она вышла.

Я сидел в кабинете один и смотрел на ватман.