Я смотрел на него.

Объяснить это человеку, который не работал руками, невозможно. Я пробовал, у меня не получается.

Есть вещи, которые делают своё дело, и есть вещи, которые делают его безупречно.

Микрометр — это хорошо. Микрометр — это две сотки уверенно, одна сотка если повезёт и если руки не дрожат.

А эта штука ловит две десятых микрона. Две десятых. Это в пятьдесят раз меньше, чем видит хороший микрометр, и в триста раз меньше человеческого волоса.

Я сорок лет проработал с металлом, и у меня никогда не было прибора такого класса. В прошлой жизни на заводе был один, в центральной измерительной лаборатории, и его выдавали под роспись, и дышать на него было нельзя.

Я стоял у витрины.

Потом подошёл представитель стенда, молодой парень в пиджаке.

— Интересуетесь?

— Смотрю.

— Хороший прибор. Реально хороший, не реклама. Хотите в руках подержать?

Он открыл витрину и подал.

И я его взял.

И вот тут я пропал минут на двадцать.

Я мерил всё, что подворачивалось: калибр с их же стенда, собственный ноготь, край стола. Я смотрел, как стрелка идёт — плавно, без залипаний, без люфта, и как она возвращается в ноль ровно туда, откуда ушла.

Повторяемость. Вот что это было. Идеальная повторяемость, которой я за сорок лет не видел ни разу.

— Берёте? — спросил парень.

— Нет, — сказал я. — Не по зарплате.

— Могу скидку сделать, у нас акция до конца года. Сто шестьдесят восемь.

Сто шестьдесят восемь тысяч.

У меня на карте лежало одиннадцать тысяч четыреста.

Потому что двести я неделю назад отдал матери на крышу.

— Всё равно не по зарплате, — сказал я и положил микрокатор обратно в витрину.

И посмотрел на часы.

Одиннадцать ноль восемь.

Я опоздал к главному конструктору на пятнадцать минут.

Рубцов был лет сорока пяти, лохматый, в свитере поверх рубашки, и на столе у него не было ничего, кроме планшета и стакана с карандашами.

Стены кабинета были исчирканы.

Буквально: на стенах висели белые панели, и они были покрыты эскизами, формулами, стрелками.

— Опаздываете, — сказал он, не здороваясь.

— Виноват.

— На пятнадцать минут. У меня было полтора часа, теперь час пятнадцать. — Он посмотрел на часы. — Излагайте.

Начало было испорчено.

Я это понимал совершенно отчётливо, и это была не его вредность, а моя глупость: человек выделил мне время в графике, а я потратил его на витрину.

Я разложил на столе фотографии.

— Трещины на кронштейнах моторамы, — сказал я. — Семь изделий из двадцати. Наработка от трёх до шести часов.

Рубцов взял фотографию.

Посмотрел.

Отложил.

— Сварка, — сказал он. — У вас сварщики не аттестованы или режим не тот.

— Сварщики аттестованы. Режим по вашему чертежу, аргон с подогревом. Документы есть.

— Тогда металл.

— Сертификаты на профиль есть, спектральный анализ есть.

— Тогда вы что-то нарушили.

Он сказал это спокойно, как констатируют очевидное.

Я не стал спорить.

Я поставил на стол коробку и вынул из неё кронштейн.

— Товарищ Рубцов. Посмотрите в микроскоп на излом. У вас в КБ есть микроскоп?

— У меня есть лаборатория.

— Тогда одна просьба. Не спорьте со мной. Отдайте это вашим металловедам и попросите дать заключение по характеру разрушения.

Рубцов взял кронштейн.

Повертел.

И вот тут что-то изменилось.

Он взял со стола лупу — обычную часовую лупу, которая лежала у него среди карандашей, — вставил в глаз и наклонился над изломом.

Смотрел он секунд сорок.

— Так, — сказал он. — Сядьте.

Я сел.

— Это не сварка, — сказал Рубцов. — Это усталость. Вижу линии остановки фронта. Классика.

Он положил лупу.

— Откуда усталость на шести часах?

— Резонанс, — сказал я.

И развернул расчёт.

Дальше было сорок минут, которые я, наверное, буду помнить долго.

Потому что он считал быстрее меня.

Я показывал ему свои выкладки, он смотрел, кивал, брал карандаш и дописывал на моём же листе, потом вставал и чертил на стене, и стирал, и чертил снова.

— Вот тут вы не учли, — говорил он. — У вас консоль на двух опорах, а она фактически на полутора, потому что вторая опора податливая. Считайте с коэффициентом.

— Тогда собственная частота уходит ещё ниже.

— Ещё ниже, да. Вот в этом всё и дело.

Он отступил от стены и посмотрел на свои каракули.

— Твою мать, — сказал главный конструктор изделия «Орлан-Т».

Он сел обратно за стол и некоторое время молчал.

— Я эту раму считал в двадцать третьем, — сказал он. — Мы тогда под другие двигатели считали, у них рабочий диапазон был другой. Потом двигатели поменяли, потому что старые перестали возить.

— И расчёт не переделали.

— И расчёт не переделали, — сказал Рубцов. — Потому что габарит и масса совпали, а диапазон оборотов никто не проверил.

Он потёр лицо.

— Сколько у вас изделий с трещинами?

— Семь из двадцати. Но это на шести часах наработки. Я посчитал ресурс — около сорока часов.

— А по ТЗ двести.

— По ТЗ двести.

Рубцов встал и подошёл к стене.

— Значит, так, — сказал он. — Ребро. Вот сюда и сюда, толщина три, с выходом на радиус. Плюс меняем схему сварки: не три шва, а сплошной по контуру, с проваром. Это поднимет жёсткость процентов на сорок и уведёт собственную частоту выше рабочего диапазона.

Он начал чертить.

— Технологично?

— Технологично, — сказал я, глядя на эскиз. — Кондуктор для приварки ребра сделаем за сутки. Сварку переварим на готовых, только надо будет снять моторы и разобрать луч.

— Сколько по времени на изделие?

— Часа четыре.

— На двадцать штук — три смены. — Он посмотрел на меня. — У вас сколько до испытаний?

— Восемь суток.

Рубцов отложил маркер.

— Извещение я вам подпишу, — сказал он. — Сегодня. Но я должен согласовать с заказчиком, потому что изменение конструкции — это не наш с вами уровень.

— Дементьев согласует.

— Уверены?

— Уверен, — сказал я. — Он сказал мне одну фразу в сентябре: мне не надо красиво, мне надо повторяемо.

Рубцов усмехнулся.

Извещение подписали в семь вечера.

Я уезжал ночным поездом.

Рубцов проводил меня до турникета — сам, что, как я потом узнал, вообще не было в его привычках.

У шлагбаума он остановился.

— Кузнецов.

— Да?

— Вы мне сегодня утром не понравились, — сказал он. — Опоздавший приёмщик с завода, который приехал учить конструктора.

— Я понимаю.

— А к обеду понравились. — Он засунул руки в карманы. — Знаете почему?

— Нет.

— Потому что вы мне сказали: не спорьте со мной, отдайте в лабораторию. — Рубцов покачался с пятки на носок. — Мне никто так не говорит. Мне либо возражают, либо соглашаются. А вы предложили проверить.

Он помолчал.

— У меня был преподаватель с такой манерой, — сказал он. — В институте, на кафедре технологии. Он тоже никогда не спорил, он всегда говорил: давайте померим.

— И что с ним?

— Умер, — сказал Рубцов. — В восемьдесят девятом, я на третьем курсе был.

Он протянул руку.

— Приезжайте ещё. Только не опаздывайте.

В поезде я не спал.

Лежал на верхней полке, смотрел, как за окном идёт чёрная ноябрьская ночь, и считал.

Восемь суток.

Двадцать бортов, из которых десять надо выставить на испытания. Переварка кронштейнов — три смены. Приёмка третьей партии — в фоне. Предъявительские в испытательной лаборатории — по три часа на борт.

Всё влезало. Впритык, но влезало.

А потом я подумал про микрокатор.

Про то, что он лежит на чёрном бархате под направленным светильником и стоит сто шестьдесят восемь тысяч.

И про то, что я стоял у витрины двадцать минут и опоздал из-за него к человеку, от подписи которого зависела конструкция изделия.

Мне было стыдно.

А потом я подумал ещё раз — и понял, что не особенно.