В восемь утра его отправили с тарой на участок предъявления.

Он катил тележку по центральному проходу и издалека увидел ряды сборочных столов четвёртого пролёта.

За десятым столом во втором ряду сидел Кузнецов.

Тимур притормозил.

Он смотрел на это второй день и всё равно не мог уложить в голове.

Про Кузнецова на заводе рассказывали столько, что если бы половина была правдой, он должен был бы уже быть директором.

В курилке у механического версии ходили такие.

Что он летом в одиночку посадил главного технолога. Что он нашёл на заброшенном складе вагон советского металла, который искали двадцать лет. Что он на комиссии при генералах разобрал взорвавшийся редуктор и с одного взгляда сказал, почему он взорвался. Что он военпреда — того самого Щукина, которого весь завод боится, — построил так, что тот теперь с ним здоровается за руку.

Что он до июля был конченым алкашом, а потом за одну неделю бросил и стал начальником.

Вот в эту последнюю часть Тимур не верил совсем. Он таких видел: у них в посёлке половина мужиков бросала, и все бросали месяца на два.

И вот теперь этот человек сидел за десятым столом и притирал клапаны вдоха.

— Тим! — крикнул мастер. — Ты уснул?

— Иду.

На обеде в курилке обсуждали как раз это.

— Сняли, — говорил Витёк из наладчиков, затягиваясь. — С понедельника в цеху сидит.

— За что?

— А кто ж его знает. Говорят, из-за «Орлана». Который в степи навернулся.

— Так он же его не собирал.

— А он детали принимал. Значит, его вина.

— Да ладно, — сказал кто-то. — Я слышал, он сам пришёл и сказал: я виноват.

— Ну и дурак, — резюмировал Витёк.

Тимур сидел на корточках у стены и молчал.

— А чего дурак? — спросил он наконец.

Все обернулись.

Он вообще редко открывал рот в курилке, потому что был ученик и потому что знал своё место.

— А чего умный? — Витёк посмотрел на него. — Тим, ты молодой ещё. Вот запомни: на заводе главное правило какое? Никогда сам про себя плохого не говори. Про тебя и так найдут кому сказать.

Все засмеялись.

— А если правда? — сказал Тимур.

— А правда, Тим, — сказал Витёк, гася бычок, — правда на заводе ни разу никого не спасла. Ты у отца спроси, он тебе расскажет, как в девятнадцатом седьмой цех на трёхдневку переводили.

Один раз он всё-таки попробовал объяснить.

Это было в сентябре, в воскресенье, когда отец был дома и чинил во дворе крыльцо.

Тимур подавал ему гвозди и сказал:

— Пап. Я не из-за денег там.

— А из-за чего?

И Тимур начал рассказывать.

Про то, как в конце августа его послали на участок промывки и там женщина в фартуке показала ему, как загружать корзину, чтобы детали не легли внахлёст, потому что если лягут — ультразвук в закрытое место не пройдёт и там останется грязь.

Про то, что он этого никогда бы не придумал сам.

Про то, что в цеху всё устроено так, что каждая мелочь зачем-то. Что стол зелёный, потому что на зелёном лучше видно латунную стружку. Что лампа бестеневая, потому что тень на детали скрывает риску. Что халат белый, потому что на белом сразу видно, если ты испачкался в масле и можешь испачкать изделие.

Он говорил минут пять, и с каждой минутой чувствовал, как это звучит.

Отец слушал, забивая гвозди.

Потом сказал:

— Тим, это всё хорошо. А зарплата какая?

И Тимур понял, что объяснить невозможно.

Не потому, что отец глупый. Отец был неглупый и восемнадцать лет отстоял у станка.

А потому, что у отца за восемнадцать лет никто ни разу ничего не объяснил. Ему показали четыре станка и сказали: работай. И он работал, и ему не приходило в голову, что за этим может стоять что-то ещё, кроме выработки.

Больше Тимур не пробовал.

Телефон Тимур достал в половине третьего.

Он снимал завод с августа.

Началось случайно: он снял на камеру, как в литейке заливают форму. Просто потому, что это было красиво — оранжевый поток в темноте, искры, люди в серебристых куртках.

Выложил в свой канал, где до этого было триста подписчиков и ролики с мотоциклами.

Ролик про литейку посмотрели сорок тысяч раз.

Сейчас у канала «Завод изнутри» было четыре тысячи двести подписчиков, и Тимур точно знал, почему: потому что такого никто не показывает.

Все показывают, как варят кофе, собирают мебель или чинят машины. А как на настоящем заводе делают настоящую вещь — не показывает никто.

В сентябре его вызвали в режимный отдел.

Разговор был короткий и вежливый.

Ерёмин, начальник службы безопасности, сидел за столом, жевал жвачку и говорил спокойно, по имени-отчеству, хотя Тимуру было девятнадцать.

— Тимур Ильдарович. Вы понимаете, что завод режимный?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что фотосъёмка и видеосъёмка на территории запрещены?

— Понимаю. Но я снимал только литейку, там же гражданка…

— Тимур Ильдарович, — мягко перебил Ерёмин. — На территории режимного предприятия нет «гражданки». Есть территория режимного предприятия.

Он положил перед ним распечатку — скриншоты из канала.

— Я вам сейчас объясню варианты. Первый: я пишу докладную, вас увольняют по статье и передают материалы куда положено. Второй: вы удаляете всё, пишете объяснительную и продолжаете работать.

Тимур удалил всё в тот же вечер.

Двадцать два ролика. Четыре тысячи подписчиков остались смотреть на пустой канал.

Он не удалил только одно — сами файлы. Они лежали у него на телефоне и на карте памяти дома, в коробке из-под кроссовок.

И он продолжал снимать. Просто больше не выкладывал.

Он сам не очень понимал зачем.

Наверное, потому, что если бы перестал, то осталась бы только тележка с восьмёркой на колесе и тридцать четыре тысячи.

В половине четвёртого его послали в зону сборки «Орлана».

— Тим, там тару забрать надо, — сказал мастер. — Переоденься нормально, они там без халата не пускают.

Он переобулся в тамбуре, надел халат с токопроводящей нитью — тяжёлый, непривычный, — и приложил палец к контрольной площадке.

Загорелся зелёный.

Он зашёл.

И остановился.

Двадцать «Орланов» стояли на стапелях в два ряда. Все — разобранные: верхние панели сняты, центральные отсеки вскрыты, лучи разведены. Из вскрытых отсеков торчали жгуты с разъёмами. Платы лежали отдельно, на столах, в антистатических пакетах с ярлыками.

Аппараты были похожи на больших мёртвых птиц, которых препарируют.

В зоне работали четверо. Михалыч, Саня, ещё двое. Тихо, без разговоров.

Тимур забрал тару и пошёл к выходу.

И не выдержал.

Он остановился у перегородки, где его не было видно от стапелей, достал телефон и снял восемь секунд.

Два ряда разобранных машин, люди в белых халатах, лампы под потолком.

Убрал телефон и вышел.

Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

Кузнецова он встретил в четверть пятого, у выхода из тамбура.

Тот шёл ему навстречу — уже переодетый, в куртке, с сумкой.

— Здравствуйте, — сказал Тимур.

— Здравствуй.

Кузнецов прошёл мимо. Потом остановился.

— Подожди-ка.

Тимур обернулся, и у него внутри всё похолодело: он решил, что тот видел телефон.

— Ты у Михалыча в бригаде ученик?

— Нет. Я на подхвате, по цеху.

— Ясно. — Кузнецов посмотрел на его руки. — Дай сюда.

Тимур не понял, но руки протянул.

Кузнецов взял его правую ладонь и повернул к свету.

На указательном и среднем пальцах, у первой фаланги, были два тёмных пятна — не мозоль, а именно пятно, вроде синяка под кожей.

— Чем ты фаску снимаешь?

— Надфилем.

— Держишь как?

Тимур показал.

— Вот поэтому, — сказал Кузнецов. — Ты жмёшь пальцем на полотно, и у тебя через полгода будет воспаление сухожилия, а через год ты этой рукой вообще ничего точного не сделаешь. Смотри.

Он взял из кармана куртки собственный надфиль — маленький, в кожаном чехольчике, — и показал.