Если при всём этом изделие отказало — значит, дефект был такой, который моим планом контроля не выявляется. То есть скрытый производственный дефект поставщика.

То есть виноват тот, кто продал.

Я прокрутил эту цепочку раз пять и каждый раз получал один результат.

И, честно говоря, мне стало легче.

Это очень мерзкое чувство, и я его тогда за собой не заметил. Заметил гораздо позже — когда уже нечего было исправлять.

Приказ о создании комиссии подписали первого октября в девять утра.

Председатель — главный инженер завода. Члены: начальник испытательной лаборатории, начальник ОТК, главный метролог, технолог цеха, начальник службы входного контроля. Представитель заказчика — Щукин, с правом решающего голоса по вопросам методики.

Первое заседание провели в тот же день, в кабинете главного инженера.

— Версии, — сказал председатель. — По порядку.

Иван Андреевич поднял руку.

— Первое. Отказ инерциального блока. Признаки: потеря ориентации на развороте, попытка парирования по неверным данным.

— Второе, — сказал начальник ОТК. — Сборка. Нарушение стыковки, ослабление крепежа, перетирание жгута.

— Третье, — сказал Вадик. — Программное обеспечение. Ошибка в алгоритме на определённом сочетании параметров.

Я поднял голову.

— Четвёртое. Скрытый производственный дефект покупного изделия.

Щукин посмотрел на меня.

— Обоснование?

— Обоснование такое, — сказал я. — Сборку и техпроцесс мы контролируем полностью. Программное обеспечение — заводское, от разработчика, его прошивали на всех десяти бортах одинаково. Остаётся элементная база.

— А ваш входной контроль?

— Мой входной контроль партию принял. По утверждённому плану, с превышением объёма выборки в полтора раза.

— То есть план контроля не выявил дефект, — уточнил Щукин.

— Если дефект был — не выявил.

Я сказал это ровно, спокойно, глядя ему в глаза.

И это была правда. Чистая, стопроцентная, ни в одном слове не соврал.

Просто я произнёс её так, чтобы она звучала как оправдание системы, а не как обвинение себе. А это, оказывается, совсем разные вещи, хотя слова одни и те же.

Плату вскрывали второго октября.

В электролаборатории было четверо: я, Женя, Марк Борисович и Щукин с журналом.

Пломбу сняли под запись. Кейс открыли. Антистатический пакет вскрыли ножницами по шву.

Плата легла на антистатический стол под кольцевую подсветку.

Я начал с того, что умею.

Визуальный осмотр под микроскопом, квадрат за квадратом, при сорокакратном увеличении. Два с половиной часа.

Трещин нет. Сколов по краям нет. Маска целая. Пайка целая — все галтели, до единой, с правильным углом и блестящей поверхностью; ни одного холодного стыка, ни одной микротрещины в припое.

Разъёмы. Контакты не погнуты, покрытие не нарушено, следов перегрева нет.

Дорожки. Ни одного отгоревшего участка, ни одной электромиграции, ни одного потемнения.

Корпуса микросхем. Целые. Без вздутий, без трещин, без следов перегрева. Маркировка на месте.

— Механических повреждений нет, — продиктовал я. — Термических повреждений нет. Следов электрического пробоя визуально не обнаружено.

Марк Борисович записал.

Щукин записал.

— Подавайте питание, — сказал он.

Женя поставила плату в жгут.

Щёлкнул тумблер блока питания. На плате загорелся зелёный светодиод.

— Инициализация, — сказала Женя. — Девятьсот сорок две миллисекунды. Эталон — девятьсот тридцать восемь.

Я посмотрел на экран.

— Ток покоя — двести восемьдесят шесть миллиампер. Эталон — двести восемьдесят один.

Дальше — самодиагностика. Опрос всех каналов. Проверка шин. Ответ на тестовую команду.

— Задержка ответа сто пятнадцать микросекунд, — сказала Женя. — Эталон сто двенадцать.

Мы прогнали полный цикл.

Плата отработала его чисто. Все двадцать два параметра, которые мы умели мерить, легли в коридор эталона.

Я стоял и смотрел на экран.

Эта железка сорок восемь часов назад упала с пяти тысяч метров на скорости сто с чем-то километров в час, и до этого из-за неё разбилось изделие стоимостью в четырнадцать миллионов рублей.

А сейчас она работала.

Идеально.

— Давайте холод, — сказал я.

Женя подняла голову.

— Термокамера?

— Термокамера. Минус сорок, выдержка два часа, снимаем параметры.

— Термокамера настольная, — сказала она медленно. — Она даст холод, но не даст нагрузку. Плата в ней будет лежать и отвечать на тестовые команды. А в полёте она считает контур управления с частотой двести герц и одновременно ведёт обмен по четырём шинам.

— У нас нет другой камеры.

— Я знаю.

— Значит, делаем ту, что есть.

Мы сделали.

Два часа при минус сорока. Потом снятие параметров прямо в камере, через выведенный жгут.

Инициализация — девятьсот пятьдесят одна миллисекунда.

Ток покоя — двести девяносто четыре.

Задержка ответа — сто двадцать три микросекунды.

Всё в допуске. Все двадцать два параметра.

Потом плюс восемьдесят, выдержка два часа.

Всё в допуске.

Потом ещё три цикла подряд, до полуночи.

Всё в допуске.

Щукин закрыл журнал в час ночи.

— Итого, — сказал он. — Изделие, снятое с разбившегося аппарата, при температурах от минус сорока до плюс восьмидесяти выдаёт паспортные параметры.

— Да, — сказал я.

— Значит, версия скрытого дефекта элементной базы не подтверждается.

Я молчал.

Вот тут надо остановиться и сказать честно, что я почувствовал.

Я почувствовал облегчение.

Не досаду, что версия не подтвердилась и мы в тупике. Не тревогу, что до срока шесть суток. Облегчение — потому что если версия с комплектующими не подтвердилась, то и обвинять меня не в чем.

Я тогда даже сформулировал это про себя очень удобно: «Значит, не мы».

— Алексей Михайлович.

Я обернулся. Женя стояла у камеры и разматывала жгут.

— Одного прогона мало.

— Мы сделали пять.

— Пять прогонов без нагрузки. — Она смотала провод и повесила на крюк. — Ей в полёте плохо было не от холода. Ей плохо было от холода плюс полная вычислительная загрузка плюс пульсации по питанию от четырёх регуляторов. Три фактора вместе.

— И как вы предлагаете это воспроизвести?

— Собрать стенд. Камера, полная имитация нагрузки, генератор пульсаций в шине питания. Неделя работы.

— У нас шесть суток на всю комиссию.

— Значит, надо начинать сегодня.

Я потёр лицо ладонями.

Был час ночи. Я не спал сорок часов. У меня перед глазами всё ещё стояла балка в степи и чёрное выгоревшее пятно на траве.

— Женя, — сказал я. — Мы проверили. Пять циклов, двадцать два параметра, всё в допуске, всё под протокол, при военпреде. Если я сейчас пойду к комиссии и скажу «а давайте проверим ещё раз, но по-другому», меня спросят: на каком основании. И я отвечу: на основании того, что моему инженеру не нравится.

— А этого мало?

— Этого мало.

Она посмотрела на меня.

В четвёртый раз за месяц.

И в четвёртый раз сказала:

— Ладно.

Я лёг в четвёртом часу и проснулся в семь с ощущением, что чего-то не сделал.

Такое бывает: спишь и во сне держишь в руках незакрытую операцию.

Я лежал и раскладывал по полочкам.

Плата целая. Плата работает. Плата держит холод и жару. Пайка идеальная, сборка идеальная, техпроцесс с оснасткой, антистатика с контуром, документы чистые.

И при этом аппарат упал.

Оба факта были стопроцентно достоверными. Оба подтверждены протоколами, подписаны военпредом, занесены в журнал.

И вместе они не складывались никак.

Это как если бы мне принесли редуктор, у которого все параметры в норме, все допуски выдержаны, металл по ГОСТу, сборка безупречна, — и при этом он разрывается на стенде.

Такого не бывает.

Значит, где-то в цепочке есть звено, которого я не вижу.

Я лежал, смотрел в жёлтый потолок и впервые за месяц почувствовал не усталость, а холодок под рёбрами.