— Три тысячи, — читал оператор. — Три двести. Три пятьсот.

— Температура за бортом? — спросил Дементьев.

— Минус одиннадцать.

— Четыре тысячи.

— Минус семнадцать.

— Пять тысяч. Вышел на эшелон.

— Минус двадцать два, — сказал оператор.

Я смотрел на эту цифру на экране и не почувствовал ничего.

Абсолютно ничего.

Минус двадцать два — это штатный диапазон изделия. Минус двадцать два — это норма, это записано в технических условиях, это то, на что оно рассчитано.

Я даже про себя отметил: вот, началось, первый раз в мороз. И отвернулся к карте.

Первый борт отработал сорок семь минут и сел в двух метрах от точки старта.

Второй — сорок четыре.

Третий — сорок девять.

К обеду второго дня отработали шесть бортов. К вечеру — восемь.

Программа шла по циклограмме, без единого замечания. Дементьев записывал в журнал сухие строчки: «Изд. 4. Программа выполнена полностью. Замечаний нет».

Вечером второго дня в вагончике стало весело.

Это было понятное веселье — усталое, на второй день, на ветру, когда уже видно, что получается. Михалыч рассказывал, как в девяносто восьмом их цех собирал изделие из деталей, которых не было. Иван Андреевич смеялся. Вадик что-то чертил в блокноте и тоже смеялся, не поднимая головы.

Кто-то достал термос.

Не чайный термос. Литровый, армейский, в чехле, и когда его открыли, по вагончику пошёл тот самый запах.

— Мужики, по чуть-чуть, — сказал водитель фургона. — За завтрашний день.

Мне налили в пластиковый стаканчик и подвинули по столу.

И вот здесь со мной случилось то, чего я не ждал совершенно.

За три месяца в этом теле я не выпил ни грамма. Ни разу. Я прошёл через абстинентный синдром с капельницами, через ночи, когда трясло, через ларёк на углу, мимо которого шёл каждый день.

И всё это время я держался на злости и на страхе. Я знал совершенно точно: один глоток — и всё, что я построил, рухнет.

А сейчас не было ни злости, ни страха.

Было хорошо.

Восемь бортов из десяти. Ветер снаружи, тепло внутри, люди, с которыми сделано дело. Полковник Дементьев ушёл к себе, и никто не смотрит. Тридцать граммов. Просто тридцать граммов за то, что получилось.

Вот так это и работает. Не через беду. Через радость.

Я посмотрел на стаканчик.

Тело внутри подобралось всё целиком — мгновенно, жадно, как собака на цепи, когда звякнула миска. Я физически почувствовал во рту вкус, которого там не было. Слюна. Тепло под рёбрами заранее, авансом, за две секунды до глотка.

— Лёха? — сказал Михалыч.

Я взял стаканчик и вылил его в пустую банку из-под кофе, стоявшую на краю стола.

— Не пью, мужики.

В вагончике стало тихо.

— Совсем? — спросил водитель.

— Совсем.

Михалыч посмотрел на меня, потом на банку, потом снова на меня.

— Ну и правильно, — сказал он и убрал термос в сумку. — Давайте чаю тогда. Женька, ты чай варишь?

— Заварю.

Я вышел покурить — хотя не курил — просто чтобы постоять на воздухе.

Женя вышла через минуту и встала рядом.

Ветер гнал по бетону сухую траву. Над степью стояли крупные, яркие, злые звёзды, какие бывают только там, где на двести километров нет ни одного фонаря.

— Тяжело? — спросила она.

— Тяжело.

— Вы молодец.

— Я не молодец, — сказал я. — Я просто знаю, чем кончается.

Она помолчала.

— Алексей Михайлович.

— М?

— Мне не нравится седьмой.

— Он отработал сегодня. Сорок девять минут, ни одного замечания.

— Я знаю. — Она смотрела в темноту. — Мне всё равно не нравится.

Утром третьего дня Женя перехватила меня у ангара.

Было семь двадцать, ещё не рассвело как следует, и ветер шёл уже такой, что приходилось наклоняться.

— Алексей Михайлович. Пять минут.

— Говорите.

Она сунула мне под нос ноутбук, придерживая крышку обеими руками, чтобы не вырвало ветром.

— Я всю ночь разбирала телеметрию по девяти бортам. Смотрите на эту колонку.

На экране была таблица. Восемь строк.

— Это время отклика системы управления на команду, — сказала она. — Усреднённое за полёт. Вот на земле, перед взлётом. А вот на эшелоне.

Я посмотрел.

На земле — от ста десяти до ста пятнадцати микросекунд. На эшелоне — от ста двенадцати до ста двадцати одной.

— И что?

— А вот эти три. — Она подсветила курсором. — Второй, шестой и седьмой. На земле сто двенадцать. На эшелоне сто тридцать восемь, сто сорок один, сто сорок четыре.

— В допуске?

— В допуске, — сказала она. — Верхняя граница по ТУ — двести. Всё в допуске, всё нормально, ни одного замечания.

— Тогда в чём вопрос?

— В том, что у пяти бортов рост на семь процентов, а у трёх — на двадцать пять. — Она подняла на меня глаза. — Это одна партия. Это изделия с соседних лент. Они не должны себя вести по-разному.

Ветер рвал крышку ноутбука.

Я стоял и смотрел на цифры, и вот что я хочу сказать сейчас, задним числом.

Я всё понял.

Я понял её ровно, с первого раза, всей своей сорокалетней головой: одинаковые изделия из одной партии, которые по-разному реагируют на одно и то же воздействие, — это не одинаковые изделия. Это две разные группы, лежащие в одной коробке.

Я двадцать лет орал это литейщикам про разброс по плавкам.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Снять десятый с программы. Отвезти на завод и прогнать по температуре на моём боксе.

— Десятый — последний. Если мы его снимем, программа не закрыта.

— Девять из десяти — критерий выполнен.

— Критерий выполнен, если десятый отлетал, — сказал я. — Если мы его снимаем, у нас девять полётов из десяти запланированных, и это не «девять из десяти», а «не выполнили программу». Полковник это запишет именно так.

— Пусть запишет.

— Женя. — Я закрыл ноутбук, чтобы не вырвало. — Фронт подходит. Если мы сегодня не поднимем десятый, мы застрянем здесь на неделю, и это будет срыв графика перед министерством.

— А если он упадёт?

— С чего ему упасть? Девять отлетали.

Она молчала. Ветер трепал ей волосы.

— Ладно, — сказала она.

Третий раз.

Я тогда услышал в этом согласие.

Десятый борт подняли в десять сорок утра третьего дня.

Погода портилась. Ветер за ночь усилился до восьми метров в секунду, небо затянуло, и Дементьев торопился: фронт подходил, и, если бы мы не закрыли программу до вечера, пришлось бы ждать неделю.

Девятый сел в девять пятьдесят. Программа выполнена, замечаний нет.

Девять из десяти.

Оставался последний.

— Готовность? — спросил Дементьев.

— Изделие десять к полёту готово, — доложил Иван Андреевич.

— Запускайте.

Он поднялся нормально. Вышел на эшелон за семь минут — быстрее остальных, потому что ветер был попутный на наборе. Прошёл первый поворотный пункт, второй, отработал целевую нагрузку на третьем участке.

Строки телеметрии шли ровно.

— Пять тысяч сорок, — читал оператор. — Скорость девяносто два. Крен ноль два. Обороты в норме. Температура за бортом минус двадцать четыре.

Всё было хорошо.

Я стоял у второго экрана, смотрел на таблицу и думал про то, что через час мы начнём грузиться и к ночи будем дома.

— Подходит к четвёртому пункту, — сказал оператор. — Начинает разворот на возврат.

И вот здесь.

Я смотрел прямо на экран, и я это увидел.

В строке «крен» цифра дёрнулась.

Не поползла. Дёрнулась — как стрелка манометра, когда в магистраль дают удар. Два градуса, потом сразу одиннадцать, потом обратно три.

— Что это? — сказал я.

— Ветровой порыв, — ответил оператор, не отрываясь.

Он мог быть прав. На пяти тысячах бывает и не такое.

Следующая строка пришла через секунду.

Крен — двадцать семь. Тангаж — минус девятнадцать. Высота — четыре девятьсот двадцать.

— Уходит, — сказал оператор другим голосом.

Дементьев сделал два шага и встал за его спиной.