Он взял чайник, долил обоим и сказал самым обычным голосом, каким говорят о погоде:

— Слушай, а хочешь, я тебе на контроллерах сорок процентов сниму?

Аркадий Ильич поставил пиалу.

— Как?

— Есть второй канал, — Марат пожал плечами. — Не корейский. Тот же артикул, те же корпуса, документы такие же — сертификаты, упаковка, ленты, всё в порядке. Просто цена другая.

— Почему другая?

— Потому что склад другой, дорогой, — Марат улыбнулся. — Не с завода, а со склада. Сток, пересортица, остатки чужих заказов. Такое бывает: кто-то заказал десять тысяч, взял восемь, две лежат. Их продают дешевле, это нормальный бизнес. Я так пол-Азии снабжаю.

Резников молчал секунд пять.

Он очень хорошо знал этот разговор. Он сам проводил его сотни раз — с другой стороны стола, с заводскими технологами, с Самохиным. Именно так это всегда и начиналось: не «давай купим дерьмо», а «есть вариант дешевле, и он совершенно законный».

И в девяноста случаях из ста вариант действительно был нормальный.

— Сколько это в деньгах? — спросил он.

— На тысяче двухстах — миллионов восемнадцать твоих рублей.

Восемнадцать миллионов.

Аркадий Ильич прикрыл глаза и очень быстро, как он умел, посчитал.

Восемнадцать миллионов — это его личная маржа с темы, увеличенная почти вдвое. Это новая логистическая схема по литию, которую он давно хотел поставить. Это возможность зайти в октябрьские партии, не занимая.

А риск — какой риск? Артикул тот же. Документы те же. И даже если внутри окажется чуть похуже — ну, значит, чуть похуже. Летало же как-то.

Именно так думал Борис Аркадьевич Самохин.

Аркадий Ильич открыл глаза.

— Нет, — сказал он.

Марат приподнял брови.

— Совсем нет?

— Совсем. — Резников взял перо и аккуратно завинтил колпачок. — Марат, я тебе объясню, чтобы ты не подумал, что я набиваю цену.

Он подался вперёд.

— Полгода назад на моём заводе Главный технолог купил партию латуни на сорок процентов дешевле рынка. Артикул был тот же. Сертификат был тот же. Внутри была пористая дрянь. На испытательном стенде редуктор разорвало, осколком рассекло щёку подполковнику военной приёмки, и после этого у меня четыре месяца работал следственный комитет.

— Я помню, — сказал Марат. — Ты сидел.

— Я сидел. И вышел я оттуда только потому, что завод без меня встал. — Аркадий Ильич положил перо на стол. — Теперь считай дальше. Здесь не редуктор. Здесь беспилотный аппарат, который поднимется на пять километров и полетит туда, куда его пошлют. Если в нём откажет контроллер — он упадёт. Не на стенд. Куда-нибудь.

Он сделал паузу.

— И статья у меня будет уже не двести восемьдесят пятая. За срыв гособоронзаказа с последствиями сидят по-другому и выходят по-другому. Никакой завод меня оттуда не вытащит, потому что завода к тому моменту не будет.

Марат медленно покрутил чётки.

— Логично, — сказал он.

— Мне не нужна экономия, — закончил Резников. — Мне нужно, чтобы летало. Бери у корейцев, с завода, по заводской цене. Я переплачу.

— Хорошо, — Марат хлопнул ладонью по колену. — Как скажешь. С завода так с завода.

Он повернулся к стеклянной стене и крикнул вниз, в цех:

— Рустам!

Внизу, у стеллажей, поднял голову молодой парень лет двадцати восьми — крепкий, в поло, с планшетом под мышкой.

— Племянник, — пояснил Марат, снова садясь. — Сестры моей сын. Три года при мне, консолидацией занимается. Голова хорошая, руки чистые. Я ему в этом году половину складских операций отдал.

— Поздравляю.

— Спасибо, дорогой. — Марат вздохнул. — Стареем, Аркадий. Я в его годы сам поддоны считал. Теперь считаю, сколько мне осталось считать.

Рустам поднялся через минуту. Поздоровался вежливо, но без подобострастия, подал руку. Аркадий Ильич отметил про себя, что рукопожатие у парня хорошее — сухое и в меру крепкое.

— По контроллерам консолидацию ведёшь ты? — спросил Марат.

— Я, дядя.

— Берём у корейцев. По заводской. Понял?

Рустам на секунду — на одну короткую секунду — задержался с ответом.

Аркадий Ильич это увидел. Он видел такие секунды всю жизнь: это была не пауза непонимания, это была пауза пересчёта. Человек, который уже что-то сделал и теперь быстро прикидывает, как это состыковать с новой вводной.

— Понял, — сказал Рустам.

— Молодец. Иди.

Парень кивнул и пошёл вниз.

Аркадий Ильич смотрел ему в спину и думал.

Он мог сказать сейчас одну фразу. Всего одну: «Марат, проверь, что он уже успел заказать». И вся история пошла бы иначе.

Но сказать это означало обвинить в лицо племянника человека, который двадцать один год не давал повода. Это означало поставить под сомнение слово Марата — а слово Марата было тем самым активом, на котором Резников держал свою империю.

Нельзя одновременно верить человеку и проверять его при нём же. Это разные модели, и они не сочетаются.

Аркадий Ильич промолчал.

Он потом будет вспоминать эту секунду много раз.

Вечером, уже в гостинице, он позвонил в Энск.

Разговор был коротким и вполне рутинным: заместитель по снабжению докладывал по складским остаткам, по графику подготовки производственных площадей, по людям. Аркадий Ильич слушал вполуха, стоя у окна с видом на бесконечное бетонное поле, и делал пометки.

— … и по службе входного контроля, — сказал голос в трубке. — Кузнецов оформил приказ о разграничении с ОТК, генеральный подписал. Взял в штат инженера-электронщика, Красько, через временный допуск. Оборудование смонтировано, три дня работал с эталонным образцом военной приёмки.

— Какой образец? — Резников оторвался от окна.

— Литерный. Щукин выдал под роспись на семьдесят два часа.

Аркадий Ильич помолчал.

— Повторите последнее.

— Военный представитель выдал заводу свой эталонный образец под личную роспись Кузнецова.

— Хорошо, — сказал Резников. — Спасибо. Конец связи.

Он положил трубку и некоторое время стоял неподвижно.

Потом сделал то, чего не делал уже очень давно: улыбнулся не потому, что это было выгодно, а потому, что стало смешно.

Щукин. Старший лейтенант Щукин, который четыре месяца назад завернул на «Металлурге» месячную партию редукторов и не моргнул, когда перед ним рыдал технолог. Человек-устав. Человек, которого невозможно ни купить, ни уговорить.

И этот человек отдал заводу свою меру. Под честное слово слесаря.

Аркадий Ильич сел в кресло и налил себе минеральной воды.

Он думал о Кузнецове регулярно — примерно так же, как инженер думает о единственном узле конструкции, который он до конца не понимает.

Он до сих пор не знал, кто это.

Личное дело номер четыре тысячи восемьсот пятнадцать он изучил наизусть. Хронический алкоголизм первой стадии. ПТУ номер двенадцать. Выговор за появление на рабочем месте в состоянии опьянения. Предупреждение о неполном служебном соответствии. И потом, в один день, — человек, который читает советские ГОСТы наизусть, ломает через колено военпреда и находит на заброшенном складе задел, о котором не помнит никто.

Так не бывает. Люди не меняются за ночь.

Но Резников был прагматиком до мозга костей, и у него было правило: если явление воспроизводимо, его можно использовать, даже не понимая природы. Электрик не обязан знать квантовую механику, чтобы правильно подключить кабель.

Кузнецов был воспроизводим. Он работал. Он не брал денег — Аркадий Ильич проверил это дважды, аккуратно, и был неприятно удивлён. Он не боялся.

И главное — он был единственным человеком на «Металлурге», который мог сказать «нет» самому Резникову и сказал это уже трижды.

Именно поэтому Аркадий Ильич его и держал.

В его схеме — в схеме, где груз идёт по чужим документам через четыре границы, где сертификаты пишутся людьми, которых он в глаза не видел, где отвечает он лично и головой, — нужен был предохранитель. Кто-то, кто на входе завернёт дрянь, даже если за дрянь заплачено.