— Мне он и нужен именно как мера, — сказал я. — Товарищ старший лейтенант, у меня через шесть суток на пандусе будет тысяча двести плат, и я не знаю, как выглядит годная. У меня нет ни одного образца для сравнения. Я могу померить всё что угодно, но мне не с чем сравнить результат.

Щукин молчал.

Это был, наверное, самый честный аргумент, который я мог ему привести, и я видел, как он проходит.

— Трое суток, — сказал военпред наконец. — Семьдесят два часа. Выдаю под роспись в журнале, с описью пломб. Условия: образец не покидает пределов вашей лаборатории, на ночь запирается в сейф метрологической службы, вскрытию корпуса не подлежит.

Он поднял на меня глаза.

— И ещё одно. Никаких испытаний с перегрузкой. Никаких температурных циклов, никаких предельных режимов. Вы снимаете с него параметры в штатном режиме и возвращаете мне в том же состоянии, в каком получили. Если с образцом что-то случится, это будет утрата средства измерений заказчика, и разбираться с вами будет не завод, а военная прокуратура.

— Принято.

— Распишитесь.

Я расписался.

И даже не заметил, что только что своими руками поставил ограничение, которое через два месяца будет стоить одного борта и моей должности.

Семьдесят два часа мы работали в три смены.

Эталон лежал на антистатическом столе, в ложементе, под кольцевой подсветкой микроскопа, — небольшая многослойная плата размером с ладонь, с распаянными на ней микросхемами, разъёмами и парой экранированных модулей. Совершенно обычная на вид.

Я начал с того, что умел.

Геометрия. Штангенциркуль, микрометр, индикаторная головка на стойке. Габариты платы, толщина, отклонение от плоскостности, расположение крепёжных отверстий. Всё занёс в таблицу.

Выводы и разъёмы. Компланарность контактов, усилие расчленения, качество покрытия. Я взял с рамки один запасной контакт из ремонтного комплекта — не с эталона, с ремкомплекта, — сделал шлиф, залил в смолу, отполировал и загнал под микроскоп. Толщина золотого покрытия по подслою никеля, равномерность, отсутствие пор.

Хорошая работа. Честная, металлургическая, понятная мне до последней риски.

Марк Борисович стоял рядом и записывал. Он был в своей стихии: шлиф — это его язык, микроскоп — его инструмент. За эти двое суток он ожил.

— Вот это я понимаю, — бормотал он, подкручивая винт микрометренной подачи. — Вот это измерение. Три с половиной микрона золото, по никелю восемь. Красота. Можно рукой потрогать.

Женя занималась другим.

Она собрала на соседнем столе то, что назвала «жгутом»: макет, повторяющий подключение платы в изделии, с нагрузками вместо реальных потребителей. Подала питание через лабораторный блок. Сняла ток потребления по каналам. Прогнала штатные режимы, записала осциллограммы шин.

На вторые сутки она позвала меня.

— Алексей Михайлович. Смотрите.

На экране осциллографа — уже работающего, она за вечер перепаяла входной аттенюатор и реле, и первый канал ожил, — шёл ровный цифровой пакет.

— Это обмен по шине, — сказала она. — Вот фронт. Вот уровень. Вот задержка ответа — сто двенадцать микросекунд.

— И?

— И это единственное, что у нас есть настоящего. — Она развернулась ко мне на табурете. — Вся ваша геометрия — это отпечаток корпуса. Толщина платы, покрытие контактов, расположение отверстий. Хорошо, пусть. Но я вам говорю второй раз: подделывают не корпус. Корпус как раз делают идеально, он же на витрину. Подделывают начинку.

Она постучала ногтем по краю экрана.

— А вот это — отпечаток поведения. Как изделие отвечает, за сколько, с какой формой фронта, сколько при этом жрёт. Вот его надо снимать. И не при плюс двадцати двух.

— А при каких?

— При минус сорока и при плюс восьмидесяти, — сказала она. — Мы гоняем эталон по температурному циклу и снимаем параметры в трёх точках. Тогда у нас будет не картинка, а коридор. И когда придёт партия, мы будем сравнивать не «похоже — не похоже», а попадает в коридор или нет.

Я слушал её и понимал, что она права.

Понимал абсолютно ясно, всей своей сорокалетней технологической головой. Это было правильное инженерное решение, именно такое я сам продавил бы в прошлой жизни, если бы речь шла о металле.

И я сказал «нет».

— Не могу, Женя.

— Почему?

— Потому что расписка. — Я достал из папки копию и положил перед ней. — Вот, читайте. Никаких испытаний с перегрузкой, никаких температурных циклов. Образец возвращается в том же состоянии.

— Так мы его и не сломаем! Минус сорок — это штатный диапазон изделия, он его в небе каждый день получает.

— В небе — да. А у меня расписка, в которой написано «никаких температурных циклов», и под ней моя фамилия. Если с эталоном что-то случится — это утрата средства измерений заказчика. Не выговор. Военная прокуратура.

— А если не случится?

— А если случится?

Мы смотрели друг на друга через стол.

И вот что я хочу сказать сейчас, задним числом, когда уже всё известно.

Я был прав.

Формально, юридически, процедурно — прав на сто процентов. Я действительно не имел права гонять чужой литерный образец по температуре. Щукин действительно оторвал бы мне голову. Прокуратура действительно завела бы дело.

Правильное решение было другое: пойти к Щукину и выбить разрешение. Объяснить ему, зачем это нужно, показать, что мы теряем без температурного коридора, взять ответственность и продавить.

Я этого не сделал.

Не потому, что струсил. А потому, что в глубине души я не считал это важным. Я считал это приятным дополнением, которое можно будет сделать потом, когда встанем на ноги. У меня было шесть суток, двадцать две ненаписанные методики и очередь дел длиной в километр, и я поставил её предложение в конец этой очереди.

Так и убивают людей, между прочим. Не злым умыслом. Расстановкой приоритетов.

— Ладно, — сказала Женя.

Второй раз за три дня.

Она развернулась к своему столу и продолжила снимать параметры при плюс двадцати двух.

Ночью третьих суток мы остались вдвоём с Марком Борисовичем.

Женя ушла в одиннадцать — я выгнал её сам, потому что она не спала вторые сутки. Эталон лежал в ложементе. На экране осциллографа бежала осциллограмма. Термокамера тихо гудела в углу, выключенная, но ещё тёплая.

Старый метролог заваривал чай в двух стаканах с подстаканниками, которые притащил из своей вотчины.

— Двадцать две методики, — сказал он, не оборачиваясь. — Написано две.

— Будет двадцать две.

— Лёша. — Он поставил стаканы на стол, сел и посмотрел на меня. — Я тебе вот что скажу. Я на этом заводе сорок лет. Я видел, как приходили умные люди, и видел, как они уходили. И почти все они уходили на одном и том же.

— На чём?

— На том, что брались всё сделать сами. — Он обхватил стакан ладонями. — Потому что знают лучше всех. И ведь правда знают. А потом оказывается, что человек — это не станок, у него смена восемь часов, и он не может в сутки делать работу троих. И всё сыпется.

— Я не собираюсь делать всё сам.

— А кто у тебя есть? Я — старик, который инструкцию со словарём читает. Девочка, которую ты вчера привёл из гаража.

Я долго молчал.

Потом сказал то, что вообще не собирался говорить. Оно вышло само, как выходит стружка из-под резца, когда подача выставлена правильно.

— Марк Борисович. Я хочу, чтобы на этом заводе брак физически не мог пройти дальше моего стола.

Старик поднял голову.

— И чтобы это работало, когда меня не будет.

В лаборатории было слышно, как гудит трансформатор в блоке питания.

— Когда тебя не будет, — медленно повторил Марк Борисович. — Ты куда-то собрался, Лёша?

— Никуда.

— Тогда откуда такие слова?

Я смотрел в стакан.

Что я мог ему ответить? Что в прошлой жизни я сорок лет держал на себе один цех — держал руками, взглядом, скандалами на планёрках, ночными обходами, личным присутствием у каждого ответственного узла? Что держал успешно, и цех работал, и брака не было?