Столкновения случились и на других участках фронта, и практически везде крестьяне терпели фиаско, сохранить силы удалось только за счёт регулярных частей Санктуса, которые прикрывали отход повстанческих войск, а точнее, их откровенное бегство. В общем, без меня у ребят не получалось так хорошо драться.

— Такими темпами мы скоро потерям границу. — Возмущался сэр Пертинакс. — Неужели в этих трусах нет ни капли мужского?

— Они простые работяги, не ждите от них многого. То, что крестьяне восстали — уже подвиг. — Словно оправдываясь, смотря в пол, говорил покрасневший Лютый.

— Да, они дерутся, только когда их любимый освободитель рядом. — Сплюнул на пол Пертинакс.

«Эээ, вообще-то, я тут, как бы», — подумал я, но сказал следующее.

— Но увы, разорваться и вдохновлять всех сразу я не могу.

— Твои короткие поездки вдоль линии фронта не дают нужного эффекта, да и здесь в центре ты нужен сильнее всего. — Подытожил глава партизан. — Есть идеи, господа? Предлагайте!

— Из Санктуса больше не будет подкрепления? — С надеждой спросил Лютый.

— Нет. Они ещё и у нас людей просят, а где мы их им возьмём? — Ударив по столу, с отчаянием в голосе выкрикнул Пертинакс. — Дела наши хуже некуда.

И тут меня осенило. Почему-то на ум пришёл концерт «Ласкового мая», который одновременно мог проходить в нескольких городах страны.

— А если мы дадим каждой армии по Освободителю?

Весь генералитет посмотрел на меня как на идиота.

— Вы открыли какое-то доселе неизвестное науке заклинание, которое вас размножит, полагаю? — Скептически поинтересовался главный Наксовец.

— Нет, всё проще, люди видели меня в этом доспехе, давайте оденем в такой же ещё 8 воинов моего телосложения, и пусть они отыгрывают Освободителя.

— Но это же обман, который нам не простят. — Заметил один из членов генштаба.

— Так мы и не будем ничего говорить, пусть люди сами додумывают. Выставим к каждому двойнику охрану и пустим слух, что приехал Освободитель. А сам актёр пусть гордо молчит.

— Это может сработать! — Воодушевился Магнус. С Лютым все согласились, молча кивая.

Так мы провернули аферу, размножив символ повстанческой армии, то бишь меня любимого. И это дало свои результаты, крестьяне перестали показывать спину, и ситуация наконец выровнялась. Мы наконец перестали проигрывать, но и контратаковать позволить себе не могли. Со временем бывшие крестьяне набирались боевого опыта, становясь полноценной армией, которая могла драться уже без поддержки регулярных сил Санктуса.

В общем, мы плотно окопались на границе, поддерживаемые раздираемой с разных сторон империей. Пока в один из дней не пришла новость, которая нас деморализовала, и это мягко говоря. Осаждённая столица Санктуса Фиделис пала, из-за предательства одного военачальника, открывшего потайной ход врагам. Что случилось с молодым императором, пока было неясно. В чудеса никто не верил, потому молодого монарха уже заочно похоронили. На сэра Пертинакса было больно смотреть, его словно бы лишили души, из всегда заряженного энергией вояки он превратился в серую тень самого себя, потеряв волю к сопротивлению. Удалой командир партизан лишь повторял.

— Ваше величество, ваше величество. — И чуть ли не рыдал.

Таким я его ещё не видел, и мне это очень не понравилось. Молодцом держались только я, Геро и Лютый. Я — потому что оптимист, орк был занят протиранием Мугана и, кажется, всё прослушал. А вот Магнусу до чужого императора было, честно говоря, фиолетово, основной задачей он видел сохранение жизни своему народу. А вот остальные уже готовились к нашим похоронам. Даже Анника с Инганом не верили в успех дальнейшей кампании. Правда, я бы не назвал радостно точащего свой топор гнома сильно расстроенным, смотря на его оскал, я понял — парень готовиться забрать на тот свет как можно больше. Инган точил и приговаривал.

— Извольте, господа, извольте. Мы с вами будем так же обходительны, как с портовыми дамами.

А вот Анника, как всегда, вылила все свои эмоции в крайнюю степень бешенства, круша деревянную утварь и пугая периодически забегающих в наш шатёр адъютантов. Что-то надо было делать, «когда о новости узнают в войске, нам кранты». Потому я тут же решил действовать.

— Оставить панику! Сэр Пертинакс, я вас, честное слово, не узнаю. Да и ребята не поймут.

— Его величество Кор был последним в династии, всё пропало. Всё зря. — Сказал Пертинакс и словно бы постарел лет на двадцать.

— Во-первых, нету тела — нету дела. Что за упаднические настроения? — Всё больше распаляясь, я продолжил. — Но даже если твой император пал, солдат, я уверен, Кор и все, кто вокруг него, умирали с мечом в руках, унося врагов в могилы. Как и подобает воинам Санктуса. Зная его величество, по-другому и быть не могло. А ты тут сопли развесил, командир, охренел, что ли? Вместо того, чтобы отомстить за своего господина. Заставить гадов заплатить кровью за вторжение на твою землю. Пертинакс, задери тебя ушан. — Повторил я любимое ругательство нашего вояки. Такого в свой адрес экс-комендант давно не слышал, его глаза начали наливаться кровью, мужик приходил в бешенство.

— Не будь ты освободителем хреновым, привязал бы тебя за ногу к хвосту лошади и отправил бы по пастбищу, собирать лошадиные лепехи твоей наглой рожей.

— Больно же лошадке будет, за хвост-то. — искренне улыбнувшись, парировал я и добавил. — С возвращением, командир. — Пертинакс был всё ещё мрачен, но уже начинал соображать, а потому сказал. — Весть о падении столицы не утаить.

— Не поспоришь, но наши солдаты дерутся не за столицу — крестьяне за свободу, Санкутсцы за свою страну и императора. Нам, командирам, надо им об этом напомнить. — Я обвёл взглядом весь наш штаб, пытаясь вселить в каждого больше уверенности. И командование приходило в себя, плечи расправлялись, в глазах пробуждался боевой задор. Вот только в душе одного иномирянина, в тёмном углу, в маленькой норке, забился серенький мышонок, который мелко трясся и тихо пищал от ужаса. Правда, вида не подавал. — Скажем, что император жив и всё только начинается. К тому же скорее всего это правда.

Подле его величества в последние дни находились клирики, а зная их возможности использовать стелс-режим, выбраться из передряги у пацана шансы были, об этом знали только я и Геро, но, разумеется, выдавать тайны ордена мы не собирались. В итоге командирам были отданы приказы, новость разошлась по подразделениям, серьёзно деморализовав регулярные войска. Вот тогда я впервые порадовался, что основной костяк нашей армии составляли крестьянские бунтовщики, которые не поняли всего ужаса ситуации. И каждый из них примерно думал одно и то же: «Командиры говорят, что всё хорошо, мы продолжаем наматывать кишки ненавистных дворян на наши копья, семья в безопасности, освободитель с нами, вон он ходит в своём доспехе», что ещё нужно мужику? Простой люд уже поднаторел в боевых действиях, а потому армия всё ещё могла удерживать позиции. В какой-то момент на другой стороне фронта мы услышали радостные возгласы противника, уродам тоже сообщили о падении Фиделиса.

Правда, мои оптимистичные прогнозы не подтвердились, армии приходилось очень трудно, окрылённый новостью, враг словно стал сильнее, каждый день мы теряли сотни людей, оставляли позиции и медленно отступали. Через неделю то, что дело дрянь, поняли даже самые упоротые оптимисты. Над войском Освободителя мрачной тенью разливалась марево страха и паники. Если так будет продолжаться, то скоро люди просто побегут в разные стороны. Идей не было, мы оказались в тупике, капитуляция невозможна, живыми враги никого не брали, только если для допроса и последующего умерщвления. Уровень ненависти со стороны противника был просто запредельный, хотя и наши их по головке не гладили. Я, грешным делом, стал подумывать, как вытащить своих друзей, командование и парней из партизан из этой заварушки. Незаметно увести лесом небольшой отряд было не так сложно, благо опыт имелся. Но это была скорее мимолётная мысль, небольшая слабость моей психики, которая искала выход из безнадёжного положения. Всё наше командование умрёт, все наксовцы, прошедшие десятки битв, умрут, но не сбегут, да и я не брошу всех этих людей, совесть не позволит. В конце концов, один раз я уже умирал, перефразируя поговорку — одной смерти бывать и второй не миновать. И вот когда мысленно я смирился с тем, что вот они, пришли мои последние дни, к нам в палатку влетел запыхавшийся адъютант со словами: