Боль была моим постоянным спутником. Острая – при каждом неловком движении, и тупая, ноющая – когда я лежала неподвижно. Но боль в ребрах и спине была ничто по сравнению с огнем, что пожирал меня изнутри. Огонь воспоминаний. Пережить такое дважды было выше моих сил и что-то внутри надломилось. Появился страх.

Каждый запах гари, доносившийся из вентиляции больницы, бросал меня в дрожь. Он был другим – едким, с примесью пластика, но его жаркая основа была до ужаса знакомой. Той самой, что пожирала хворост под моими ногами, что обугливала кожу на руках, что лишала воздуха в последнем крике, обращенном к богам, которых новые люди отринули. Родная вера стала языческой, политая грязью и ложью о п отношении человеческих жертв. А наши боги кроме урожая, иногда скотины, ничего не просили - они давали. Давали дождь в засуху, давали благословение в бою, давали сил роженицам, защиту путникам и многое другое.

«Сжигают ведьму!» – кричали тогда.

«Поджог на фабрике!»– говорили теперь.

Я зажмуривалась, пытаясь отогнать образы. Пламя, пожирающее мое прежнее тело. И пламя, пожиравшее творение моих новых рук. Ирония судьбы была столь горькой, что я чуть не смеялась сквозь слезы. Моя душа спаслась от костра, чтобы чуть не сгореть в другом.

Дверь в палату скрипнула. Я вздрогнула, сердце заколотилось в горле. Но это была только Ира. Она прокрадывалась на цыпочках, хотя я уже бодрствовала.

– Привет, – прошептала она, ставя на тумбочку пакет со свежей выпечкой. – Как ты?

– Жива. – честно ответила я.

Она села на стул, ее пальцы нервно теребили край кофты. Такая живая, такая хрупкая. Дитя этого странного, стремительного мира, где не сжигали за веру, но могли сжечь за деньги.

– Алис... я все думаю... Ты тогда, в кабинете... Ты ведь что-то почувствовала? Не только дым. Ты ведь знала, что труба не выдержит? Поэтому отправила меня первой?

Я посмотрела на нее. На ее широко раскрытые, доверчивые глаза. Я не могла рассказать ей правду. Никто не смог бы понять. Я и сама до конца не понимала, как оказалась здесь, в этом теле, в этом времени.

– Я почувствовала опасность, – сказала я, выбирая слова. – Иногда я просто... знаю. Как птицы перед грозой.

– Это и есть твой дар? – в ее голосе не было страха, только благоговение.

– Это не дар, Ир. Это... бремя. Видеть тень беды, но не видеть, откуда она придет.

Она замолчала, переваривая. Потом ее лицо озарилось догадкой.

– Так вот почему ты бросилась за платьями! Ты знала, что они важны! Что без них у брата не будет доказательств!

– Я просто не могла их там оставить.

На самом деле, мной двигало нечто более простое. Инстинкт ремесленника, чье творение обрекают на уничтожение. В моем прошлом мире вышивка и узоры были не просто украшением – они были оберегами, посланием богам, частью души. Я не могла позволить, чтобы их поглотило пламя. Снова.

Максим появлялся каждый день. Он привозил еду из ресторанов, новые книги для чтения, дорогие кремы от синяков. Его забота была тотальной, почти властной. Но в его глазах, когда он смотрел на меня, появилась новая, незнакомая глубина.

Как-то раз, когда Ира вышла позвонить, он остался со мной наедине.

– Коллекцию востановили, – сказал он, глядя в окно. – Все, что ты выбросила. Испачканые постирали, некоторые, что были порваны мастерицы заштопали и добавили немного деталей к узору. Ты хорошо их научила.

– Слава богам, – вырвалось у меня по привычке.

Он обернулся, удивленно поднял бровь.

– Я думал, ты не религиозна.

– Привычка, – смутилась я. Привычка, которой больше тысячи лет.

– Денис передает привет, – сменил он тему, и в его голосе я уловила легкую, едва слышную нотку раздражения. – Его бабка, Мария Степановна, очень переживает. Говорит, если что, у нее есть травки «от испуга». Кажется, она тебя в невестках видит.

Он произнес это с подобием шутки, но его взгляд был испытующим. Я поняла, что баба Маша, потдоброье своей и суетливому характеру, просто хотела свести своего взрослого внука с «милой соседкой». Никаких тайных намерений, только бытовая, житейская магия свах.

– Денис – хороший человек, – осторожно сказала я. – Но он просто друг. И внук моей соседки.

Тень, бродившая в глазах Максима, отступила. Он кивнул, как будто получил нужную информацию.

– Строганов отрицает все причастности, – вернулся он к делу. Его лицо снова стало жестким. – Но его бизнес трещит по швам. История о поджоге и спасенной коллекции облетела все медиа. Те, кто сотрудничал с ним, теперь боятся. Репутация – хрупкая вещь. Ее легко потерять.

Я снова почувствовала холодок по спине. Он говорил о репутации, но я слышала за этим нечто иное. Он строил Строганову погребальный костер из его же собственных дел.

В день моей выписки он привез меня не в мою скромную квартирку, а в свой просторный дом, ультрасовременный большой дом в охраняемом посёлке под Озерском. Честно, мне не хотелось опять оставаться одной и я была ему благодарна.

– Пока все не утрясется, ты будешь жить здесь, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Охрана, видеонаблюдение, бронированная дверь. Никаких неожиданных гостей.

Ира была в восторге, что мы с ней снова будем жить все вместе. А я, стоя у огромного окна и глядя на сад, чувствовала себя дикаркой, попавшей в золотую клетку. Безопасную, роскошную, но клетку.

Вечером я не могла найти себе места и вышла на веранду. Воздух был прохладным, пахло дождем и бензином. Я смотрела на огни машин, на далекие сияющие окна небоскребов, и меня охватила тоска по другому небу – низкому, усыпанному яркими звездами, по запаху дыма от костра и свежескошенной травы.

За моей спиной послышались шаги. Максим.

– Не можешь уснуть? – спросил он, присаживаясь в подвисное кресло.

– Новое место, – уклончиво ответила я.

– Ну не совсем. – улыбнулся он, – Ты уже была у нас в гостях. Как тебе комната?

– Нормально. – без эмоций ответила я.

Максим отдал мне одну из гостевых комнат, в которую перевёз часть моих вещей, пока я была в больнице.

Мы молча смотрели на город. Он был олицетворением этого мира – сильный, целеустремленный, уверенный в своей власти.

– Ты не такая, как все, Алиса, – тихо сказал он. – Я всегда это чувствовал. В твоих глазах... там слишком много для такой молодой девушки. Слишком много боли.

Мое сердце замерло. Он видел. Он, не верящий ни во что, кроме фактов, видел осколок чужой души в моем взгляде. Или я приувиличиваю и он говорит о проблемах пережитых прежней Алисой?

– У каждого своя боль, Максим, – прошептала я.

– Моя боль – это мысли о том, что могло бы случиться с вами в той ночь, – его голос стал низким и жестким. – И я не позволю, чтобы это повторилось. Никогда.

Он повернулся и ушел, оставив меня наедине с огнями города и призраками прошлого. Я была под защитой. Я была в безопасности. Но я знала – тень от распахнутой пасти черепа еще не рассеялась. Она просто приняла другую форму. Мне было очень страшно, но я должна была узнать чего опасаться в ближайшем будущем?

Прошла неделя с тех пор, как я поселилась у Максима. Дом был роскошным, безопасным, но его стены давили на меня. Каждый скрип двери, каждый звук сигнализации заставлял меня вздрагивать. Призрак черепа с разинутой пастью витал в воздухе, невидимый, но ощутимый. Я должна была знать. Миновала ли угроза? Или она просто затаилась, сменив шкуру?

Ира стала моей спасительницей от одиночества и моим единственным союзником в этом деле. Мы устроились в ее комнате, такой же светлой,воздушной и ванильной, как она сама. Я достала восковую свечу, купленную Ирой по моей просьбе, и попросила Иру принести миску с холодной водой. Ритуал был тем же, но на сердце у меня лежал камень тяжелее, чем в тот вечер у Кати.