– Алиса, держись, пожалуйста, держись... – всхлипывала она. – Я виновата, я во всем виновата... Если бы я не к тебе не напросилась, то мы бы не поехали за твоим телефоном. Прости меня...
Я не могла ответить. Не могла сказать ей, что ни в чём не виню. Сквозь пелену боли и шока я видела, как по территории фабрики, словно призрачные лепестки из кошмарного сна, были разбросаны наши платья. Я не смогла аккуратно сложить их – я вышвыривала их из окна в панике, спасая от огня. Одно висело на суку старой липы, другое растянулось у забора, третье, темно-синее с вышитым золотом орнаментом, лежало в луже. И некому было их собрать. Каждое было частью моей души, моей работы. И теперь они лежали, как павшие солдаты на поле боя, а над ними все яростнее полыхало здание. Если никто их не соберет, то мои усилия были напрасны. Горящие обломки крыши потребут их под собой и предадут жаркому пламени – как меня когда-то.
Первыми с громким время сирен приехали пожарные. Красные машины, резкие команды, бьющая в небо водяная пушка. Потом скорая. Двое медиков в ярко-оранжевой форме осторожно подняли меня на носилки. Ира, не отпуская моей руки, бормотала, что она со мной.
– Девушка, вам тоже надо к врачу, у вас шок, – сказал ей фельдшер, но Ира только упрямо трясла головой.
– Я поеду вместе с ней!
– Хорошо. – согласился один из медиков, – Дайте я вас хотябы осмотрю пока едем?
– Хорошо. – согласилась Ира.
Именно в этот момент, в хаосе мигалок и клубов дыма, из черного вольво, резко затормозившего у шлагбаума, выпрыгнул Максим.
Он замер на секунду, наблюдая за раз вернувшимся адом. Горящая фабрика. Суета пожарных. Носилки, на которых лежала я. Его лицо было маской из ужаса и неверия. Потом он рванулся вперед, его длинные ноги за несколько секунд преодолели расстояние от машины до скорой.
– Ира! Алиса! – его голос срывался на крик.
Он схватил Иру за плечи, прижал к себе, заглянул в лицо, проверяя цела ли, жива ли. Потом его взгляд упал на меня.
– Что с ней? – это был уже не вопрос, а требование, обращенное к фельдшеру.
– Предварительно перелом ребер, ушиб спины, шок. Везем в больницу.
Максим кивком отстранил фельдшера и наклонился ко мне. Его пальцы, холодные от ночного воздуха, коснулись моего лба, отодвинули мокрые от пота волосы.
– Алиса... – он прошептал, и в его глазах было столько боли и ярости, что мне захотелось плакать. – Что случилось?
Я попыталась что-то сказать, но лишь сдавленно закашлялась. Ира, все еще рыдая и сглатывая коктейль из слез и соплей, заикаясь, быстро начала рассказывать:
– Мы... мы за телефонами... А там дым... и дверь заперта... Мы по трубе... а она... Алиса... она платья выкинула... все...
Максим не понял. Он смотрел на нее, будто она говорила на иностранном языке.
– Какие платья?
– Коллекция! – выдохнула Ира, указывая дрожащей рукой на разбросанные по территории тряпки. – Она полезла обратно в огонь и выкинула их в окно! Пока я спускалась... она их спасала!
Максим медленно выпрямился. Его взгляд скользнул по висящему на дереве платью, потом по лежащему в луже. Он смотрел на них, словно видел не вещи, а самые свои сокровенные мысли, чудом материализовавшиеся и разбросанные по ветру. Его скулы напряглись. Вся ярость, весь ужас, что были в нем секунду назад, ушли, сменившись чем-то тяжелым и невыразимым. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала не просто благодарность. Это было потрясение. Осознание.
Он наклонился снова, и его губы едва коснулись моего лба.
– Дура, – прошептал он хрипло. – Какая же ты дура.
Потом он отступил, дав медикам возможность отнести меня к машине. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым. Он повернулся к начальнику караула пожарных, к подъехавшим нарядам полиции, достал из кармана телефон.
Я видела, как он стоит, освещенный заревом пожара, его тень длинной и зловещей ложилась на асфальт. Он был больше не щедрый покровитель или старший брат. Он был главарь, чье логово сожгли, чей покой нарушили. И он объявлял войну!
***
В больнице был белый, стерильный ад. Уколы, рентген, гипс. Диагноз: два сломанных ребра, сильный ушиб поясницы, сотрясение, опять. Меня поместили в палату, и я провалилась в тяжелый, наркотический сон, полный образов разинутой пасти и языков пламени.
Я проснулась от тихих голосов. За ширмой, у окна, стояли Максим и Денис. Денис выглядел взволнованным, его деловой костюм был смят.
– Поджог, – четко говорил Максим. Его спина была повёрнута ко мне. – Охрану подкупили. Вывели со своих постов, а потом заблокировали девочек в кабинете и подожгли цех с противоположной стороны.
– Уголовное дело уже возбудили, – ответил Денис. – Но, Макс, это меняет все. Спасенная коллекция... Это уже не просто интеллектуальная собственность. Это вещественное доказательство покушения на уничтожение доказательств. И попытки убийства.
– Я знаю, – голос Максима был низким и опасным. – Они хотели уничтожить все. И чуть не уничтожили их. – он сделал паузу. – Собери все, что есть на Строганова. Все его теневые схемы, все долги, все связи. Я не просто выиграю суд. Я его уничтожу.
В его тоне не было злости. Была холодная, беспощадная решимость. Мне стало страшно.
– Ладно Максим Юрьевич. – ответил Денис.
– И подумай насчет работы у меня. Я плачу больше чем в твоей конторе.
– Я делаю это только ради Алисы. Она очень дорога моей бабушке. – не задумываясь, ответил Денис.
– А тебе? – спросил Максим.
Я пошевелилась, и они сразу замолчали. Денис быстро вышел, кивнув мне на прощание. Максим подошел к кровати. Он выглядел уставшим, темные круги под глазами, не красили красивое лицо с правильными чертами.
– Как себя чувствуешь? – его голос снова стал мягким.
– Как... после падения с второго этажа, – попыталась я пошутить, но получилось только хрипло.
Он сел на край кровати, взял мою руку в свои. Его пальцы были теплыми и твердыми.
– Ира все рассказала, – тихо сказал он. – Про гадание. Про пожар.
У меня сжалось сердце. Я отвела взгляд.
– Максим, я... я должна была сказать...
– Ты не должна была ничего, – он перебил меня, и его хватка на моей руке слегка усилилась. – Раньше я вообще не верил в такие вещи и до последнего дня смеялся над увлечением Иры всего этого ведьминского антуража. Ты поступила как друг. Не смогла испугать. Я понимаю. Но теперь, Алиса, теперь ты должна говорить мне все. Понимаешь? Каждый сон, каждую предчувствие. Эти... штуки... Раз они работают. И я не могу тебя защитить, если не буду знать.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он говорил не как о чем-то мистическом, а как о факте. Как о части меня, которую теперь нужно учитывать в его уравнениях.
– Платья... – прошептала я. – Они испорчены?
Он покачал головой, и в уголках его глаз обозначились морщинки – подобие улыбки.
– Они спасены. Но это не главное. Главное, что вы обе живы.
Он помолчал, глядя на наши сплетенные руки.
– Строганов? – спросила я, уже зная ответ. Ведь мы и так все знали с кем судится Максим ща кражу идеи.
– Строганов, – подтвердил он, и его взгляд снова стал ледяным. – Он посмел поднять руку на мое. Никто. Слышишь? Никто не трогает то, что принадлежит мне.
Он сказал это с такой простой, животной уверенностью, что по моей спине пробежали мурашки. В его словах не было пафоса. Была констатация факта. Я, Ира, эти платья – все это было под его защитой. И тот, кто посягнул на это, подписал себе приговор.
В дверях показалась Ира. Ее лицо было заплаканным и бледным, на руке – повязка. Она несла пакет с едой из дорогого ресторана.
– Я не знала, что тебе понравится, так что купила всего, – прошептала она, ставя пакет на тумбочку.
Максим встал, подошел сестре и снова обнял, прижав ее голову к своему плечу.
– Все в порядке, сестренка. Все уже позади.
Но это была ложь. И мы все это понимали. Пожар потушили. Но другая огненная буря – буря мести – только начинала разгораться. И мы находились в самом ее эпицентре. Я закрыла глаза, чувствуя боль в боку и тяжесть предчувствия, куда более страшного, чем любое падение.
