– Ты был для нее героем, – тихо сказала я. – Она видела в тебе не мальчика, а мужчину, который способен на большие дела. И она не ошиблась. Ты построил все это сам, с нуля. Ты настоящий, Максим. Ты сильный.

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое – не только боль, но и облегчение, будто он годами ждал этих слов не от партнера по бизнесу, не от сестры, а от женщины, чье мнение для него стало важным. От меня.

Потом он встал, подошел к письменному столу и достал с дальней полки старый фотоальбом. Мы перелистывали страницы, и я видела, как оживали его слова. Женщина с лучистыми глазами и доброй улыбкой. Максим-подросток, серьезный не по годам. Маленькая Ира с двумя хвостиками.

–Вы оба на нее похожи, – заметила я. – Ира – улыбкой, а ты... упрямым подбородком и взглядом.

Когда я закрыла альбом и потянулась, чтобы убрать его обратно в ящик стола, он подошел ко мне сзади. Его руки обвили мою талию, прижали спину к его груди. Он был горячим, тело проживало мелкой дрожью. Мужчины не плачут, и вот он результат. Он из последних сил сдерживал слезы.

– Спасибо, – выдохнул он мне в ухо, и его губы коснулись чувствительной кожи на шее.

Это был не простой поцелуй. Это было признание. Благодарность за понимание, за поддержку, за то, что я увидела в нем того самого мальчика, который старался быть сильным для всех.

Но это нежное прикосновение быстро сменилось другим, более настойчивым. Его руки, только что державшие меня с такой бережностью, заскользили по телу увереннее, жадно. Ладонь легла на грудь, сжимая ее сквозь тонкую ткань платья. Дыхание его участилось, стало горячим и влажным у моего виска.

Я не сопротивлялась. Во мне не было страха, лишь острое, почти болезненное понимание. Он не просто хотел меня. Ему нужно было убедиться, что он здесь, в настоящем, а не в том болезненном прошлом. Ему нужно было почувствовать свою силу, свою власть над чем-то реальным и желанным. Забыться.

– Максим... – попыталась я обернуться, но он удержал меня, прижимая к столу.

– Молчи, – его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рык. В нем не было злобы, лишь животная, неконтролируемая потребность.

Он резко задрал мою юбку. Прохладный лакированный стол обжог оголенные бедра. Он опрокинул меня на него, пригвоздив тяжестью своего тела. Одной рукой он заломил мне руки за спину, другой расстегивал свою ширинку. Его дыхание было тяжелым, лицо прижато к моей щеке.

Я закрыла глаза, отдавшись набежавшей волне. Это не была ласка. Это был шквал, попытка сжечь в этом огне всю накопленную годами ярость, боль и обиду. И я принимала это. Потому что в его жесткости, в этой почти грубости, была страшная, искалеченная нежность и крик о помощи, который он не мог произнести вслух. И для меня, хранительницы чужих тайн и несущей свой собственный груз, это было языком, который я понимала с полуслова.

Он затих, тяжело дыша, всем своим весом прижимая меня к столу. А потом, будто очнувшись, резко отпустил мои запястья и отшатнулся. Его глаза, еще секунду назад затуманенные страстью и яростью, стали ясными и испуганными.

– Боже, Алиса... Прости, – его голос сорвался, он провел рукой по лицу. – Я... я не хотел... Я сделал тебе больно?

Он развернул меня, бережно, почти с благоговением, и прижал к себе, пряча лицо в моих волосах. Его объятия были уже другими – не сжигающими, а умоляющими о прощении.

– Мне так стыдно, – прошептал он в кожу моего плеча. – Я превратился в животное. Я не хотел так... не с тобой.

Я обняла его в ответ, позволив своему телу расслабиться в его дрожащих руках. Затем мягко отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Я подняла руку и коснулась его щеки, проводя пальцем по влажному следу у его виска. Он зажмурился.

– Ничего, – тихо сказала я. – Все в порядке. Ты не сделал мне больно.

И я поцеловала его. Нежно, несмотря на соленый привкус его кожи и свою собственную взволнованность. Это был поцелуй не страсти, а принятия. Прощения. Понимания.

Он облегченно выдохнул, и все его тело дрогнуло, будто с него сняли тяжеленный груз. Он смотрел на меня с таким изумлением и благодарностью, что у меня сердце сжалось.

Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел через спальню в большую хозяйскую ванную, примыкавшую к его комнате. Он помог мне снять платье, его пальцы, еще недавно такие грубые, теперь дрожали, расстегивая пуговицы с почтительной осторожностью. Он делал все медленно, восстанавливая ритуал нежности, который сам же и нарушил.

Он включил воду, и вскоре комната наполнилась паром. Мы стояли под горячими струями, и вода смывала с наших тел следы страха, гнева и отчаяния. Он взял гель для душа и начал намыливать мне спину, его движения были медленными и аккуратными. Пена стекала по моим плечам, по его рукам, закручиваясь в воронку у наших ног.

И тогда, под этот убаюкивающий шум воды, он заговорил.

– Я тебя люблю, – произнес он тихо, но так четко, что слова прозвучали громче любого грома.

Вода продолжала литься, а я замерла, не веря своим ушам. Я медленно обернулась к нему. Его лицо было серьезным, глаза смотрели прямо на меня, без тени сомнения.

– Почему? – выдохнула я, сама не зная, что хочу услышать. Вопрос вырвался сам собой.

Он улыбнулся, уголки его губ дрогнули. Он провел мокрой рукой по моей щеке, смывая капли, смешанные с внезапно навернувшимися слезами.

– Потому что ты – единственная, – сказал он, и его голос вновь обрел ту твердость, что была ему свойственна, но теперь в ней не было и намека на агрессию. – Единственная, кто с самого начала говорил мне правду в лицо. Не поддакивала, не пыталась понравиться, не играла в какие-то игры. Ты бросала мне вызов на каждом шагу. Ты смотрела и смотришь на меня не как на кошелек или статус, а как на... просто мужчину. Со всеми его тараканами и прошлым. И принимала. Даже вот это... это мое сегодняшнее уродство.

Он замолчал, в его глазах читалась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

– Ты вошла в мою жизнь, как ураган, – продолжил он, – и перевернула все с ног на голову. И я понял, что не хочу, чтобы что-то возвращалось на свои места. Я хочу, чтобы все оставалось так, как есть. С тобой.

Я смотрела на него, на этого сильного, раненого мужчину, который стоял перед мной под струями воды, полностью обнаженный – и физически, и душевно. И в моем сердце не осталось больше места ни для страха, ни для сомнений. Только для ответного чувства, такого же огромного и всепоглощающего.

– И я тебя, – прошептала я. – Я тоже тебя люблю, Максим.

И в этот раз его поцелуй под душем был совсем другим. Нежным, бесконечно благодарным и полным обещаний. Обещаний будущего, в котором мы будем исцелять раны друг друга. Вместе. Вода струилась по нашим телам унося с собой все страхи и позволяя забыться. Я приняла для себя решение, что должна попробовать помирить из с отцом. Если не помирить, то хотя бы дать возможность поговорить о всем, что кипело внутри Максима столько лет.

Решение далось Максиму тяжело. Неделю он ходил хмурый и молчаливый, но однажды утром просто объявил за завтраком: «Поедем сегодня. В семь». Ира чуть не поперхнулась от счастья, а я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от предчувствия чего-то неотвратимого.

Машина молча катила по вечернему городу к его самому центру. Мы остановились у престижного жилого комплекса с зеркальными витринами и консьержем в ливрее. Пентхаус. Слово, казавшееся таким чуждым для Озерска, но идеально описывающее положение его отца.

Лифт бесшумно поднял нас на самый верх. Когда дверь открылась, мы оказались в просторном холле с панорамными окнами, за которыми горел огнями весь город. Воздух пах дорогим деревом и сигаретным дымом.

Дверь открыл он сам. Высокий, еще крепкий мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и пронзительными, уставшими глазами, в которых читалась привычка командовать. Это был Салазаров. Он скупой улыбкой кивнул Максиму, тепло обнял Иру, и его взгляд остановился на мне.