Она смотрела на меня долго, в ее глазах боролись страх, преданность и остатки обиды на брата. Наконец, она тяжело кивнула.

–Хорошо. Но если что... Моя смерть на твоей совести.

– Не драматезируй. – улыбнулась я.

– Ну вот, – обрадовалась Ира, – Наконец-то ты улыбаешься.

На следующий день, выждав, когда Максим уехал на важное совещание, Ира привезла Марфу. Та вошла в палату, ее пронзительный взгляд скользнул по капельнице, по моему бледному лицу, по белому больничному белью.

– Ну что, Ладушка, – произнесла она без предисловий. – Доигралась до постели. Боги дали знак. Жестокий, но честный.

– Он сказал... Перун... что исполнит мою клятву за меня, – быстро, путаясь, начала я. – Что это значит? Перун не оставит его? Он не оставил моего ребенка?

Марфа медленно подошла к кровати, ее глаза сузились.

–Громовержец суров, но справедлив, – сурово сказала она. – Его путь – очищение огнем. Испытание. Он не отменит твое проклятие, ибо оно – закон. Выше Перуна только Вышень. Вызывай к нему, коли решила сохранить дитя.

Она положила свою шершавую ладонь мне на лоб. Было холодно.

–Ты просила избавить дитя от бремени. Он дал тебе шанс. Боги суровы. Но знай, Вышень попросит жертву. И не малую. – Она отняла руку. –Больше я ничем не могу помочь. Выбор, как и тогда, за тобой.

И она ушла, оставив меня одну в больничной тишине, с гудящей в ушах страшной и одновременно дарующей надежду правдой. Проклятие можно снять, только какой ценой? И не пожалею ли я если попрошу у Вышеня помощи? Как бы только хуже не стало.

Больница погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь далекими шагами дежурной медсестры и ровным гудением аппаратуры. Я лежала без сна, глядя в потолок, где призрачные тени от уличного фонаря складывались в узоры. Слова Марфы жгли изнутри: «Вышень попросит жертву».

Я боялась. Боялась даже подумать, что может потребовать отец всех богов. Но страх за ребенка, за его будущее, за ту тень, что нависла над ним из-за моего же проклятия, был сильнее.

Осторожно, стараясь не задеть капельницу, я встала с кровати и подошла к окну. Ночь была черной, беззвездной. Я прижала ладони к холодному стеклу и закрыла глаза, отбросив все земные мысли, обращаясь к тому, что было древнее гор, древнее рек, древнее самого времени.

– Вышень... Отец... – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло в тишине палаты. – Ты, что над всеми богами... Ты, что видишь начала и концы... Внемли мне. Я... я прошу не за себя. Я прошу за невинную душу, что еще даже не родилась. Сохрани мое дитя. Защити его от проклятия, что я сама на него навлекла. Дай ему шанс прожить жизнь, не оглядываясь на мои старые ошибки. Я готова на все. Назови свою цену.

Я произносила заветные слова снова и снова, в надежде, что отец всех богов услышит зовут звоего земного дитя. Но ничего не происходило, а я почувствовала слабость.

Я стояла, затаив дыхание, слушая лишь стук собственного сердца. И вдруг на подоконник с едва слышным стуком опустилась птица. Не воробей и не голубь, а большая, темная, с глазами, в которых, казалось, отражались все звезды, погасшие задолго до нашего рождения. Она уставилась на меня неподвижным, пронзительным взглядом. Это была птица Говорун.

Из ее клюва не донеслось щебетания. Вместо этого в моем сознании, холодно и четко, прозвучал голос, подобный скрежету ледников.

– Жизнь отца.

Два слова. Простых и безжалостных. Ледоход прошелся по моей душе. Максим. Они просили жизнь Максима. Отца моего ребенка. Человека, которого я любила.

– Нет! – вырвалось у меня, и я в ужасе отпрянула от окна, сердце бешено заколотилось. – Нет, только не это! Возьми меня! Мою жизнь! Я и так должна была умереть! Я уже мертва! Возьми меня!

Я упала на колени на холодный пол, схватившись за голову. Слезы текли по лицу ручьями, но это были не слезы страха, а слезы отчаянного, исступленного протеста.

– Пожалуйста... – рыдала я, обращаясь к темной птице, к ночи, к невидимому божеству. – Я отрекаюсь! Слышишь?! Я отрекаюсь от своей мести! Я прощаю! Я прощаю род Святозара! Я прощаю всех! Я больше не держу зла! Мое сердце пусто от ненависти! Оно полно только любви к Максиму и к нашему ребенку! Возьми мою жизнь! Дай ему жить! Дай им обоим жить! Я отдаю тебе свой дух! Свой второй шанс! Все, что у меня есть! Только пощади их!

Я кричала шепотом, давясь слезами, прижимая руки к животу, как будто могла защитить их своей собственной, уже отданной душой.

Птица на подоконнике не двигалась. Ее звездные глаза смотрели на меня. Казалось, сама ночь затаила дыхание. Прошла вечность. Затем та же ледяная мысль коснулась моего сознания, но на этот раз в ней была тень... чего-то иного. Не одобрения, но... принятия.

– Твоя жизнь... за его невинность. Ты выносишь дитя. И уйдешь.

Тишина. Птица расправила крылья и бесшумно растворилась в ночи, словно ее и не было.

Я сидела на полу, вся дрожа, обливаясь слезами облегчения и скорби. Я сделала это. Я вымолила у богов шанс для них. Ценой себя.

И тут я почувствовала. Легкое, едва заметное движение внутри. Словто крошечный пузырек воздуха лопнул где-то в глубине. И странное, теплое спокойствие разлилось по моему телу, смывая остатки боли и страха. Угроза отступила. Я знала это так же уверенно, как знала, что сейчас ночь.

Я медленно поднялась с пола и вернулась в постель. Я была измотана, но больше не чувствовала той свинцовой тяжести отчаяния. Был заключен договор. Я получила время. Время, чтобы выносить и родить моего сына или дочь. Время, чтобы попрощаться с Максимом.

Я положила руку на живот, где спала новая жизнь, купленная ценой моей собственной.

– Все будет хорошо, – прошептала я ему, глядя в темноту. – Я обещаю. Ты будешь счастлив. А я... я буду всегда с тобой. Просто... по-другому.

И впервые за долгое время я закрыла глаза и уснула глубоким, безмятежным сном, пока за окном занимался новый день – день, который я получила в подарок.

Последний месяц беременности был похож на хождение по острию ножа. Каждый день я носила в себе двойное чудо – жизнь и предстоящую смерть. Это знание больше не пугало, а придавало каждому моменту особую ценность. Я замечала все: как осыпаются лепестки с цветущей груши за нашим окном, как пахнет дождем, нагретая солнцем земля, как смеется Максим, обсуждая с Ирой какие-то мелочи. Я впитывала этот мир, зная, что скоро он станет мне недоступен.

Мы с Максимом решили не узнавать пол ребенка. Это была моя просьба – я хотела чистой, ничем не омраченной тайны, последнего сюрприза, который приготовила мне судьба. Я ждала дня родов с горькой и нежной улыбкой.

Июнь выдался на редкость теплым. Утро началось с тихой, но настойчивой тянущей боли внизу живота. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому новому чувству, и сердце мое забилось чаще не от страха, а от осознания: началось. Моя главная миссия.

– Максим, – тихо позвала я.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал, его сон сразу сменился настороженным вниманием.

–Что? Что случилось?

– Пора, – просто сказала я, и моя улыбка была немного грустной, но абсолютно спокойной.

Его лицо на мгновение исказила паника, но он тут же взял себя в руки. Следующие полчаса прошли в суматошной, но слаженной подготовке. Звонок врачу, сборы, которые мы отрепетировали мысленно десятки раз. Я сидела на кровати, глядя, как он метается по спальне, и ловила каждое его движение, каждый взгляд, чтобы унести это с собой в вечность.

В роддоме меня поглотила рутина оформления, осмотров, мониторинга. Схватки нарастали, как морской прилив – сначала робкие волны, потом все более сильные и неумолимые. Боль была живой, плотной, она скручивала тело в тугой узел, заставляя забыть обо всем. Я дышала, как учили, концентрируясь на счете, на голосе Максима, который не отпускал мою руку. Его ладонь была якорем в этом бушующем море.