Показания дисплея одобряюще мигнули:

— Сто двадцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос, — пробормотал лекарь, будто гордился своей машиной.

— В космос? — с ужасом переспросила я, не зная, что это за космос такой в который они меня спихнуть хотят. Может надоело им меня лечить таку бестолкову.

Без лишних слов меня усадили в кресло на больших колёсах и повезли по длинному коридору. Ходить я сама не могла: ноги были в гипсе, обмотаны тряпками до колен, и каждое движение давалось с трудом. Ощущение, что мои кости затянуты глиной доставляло беспокойство. Стены здесь были гладкие, будто выточенные из одного куска камня, и звуки отражались от них, образуя странный, тугой гул.

Я смотрела через прозрачную преграду на огромную трубу аппарата и не могла ни слова вымолвить.

— Куда вы хотите меня положить? Это же каменный змий! — проревела я.

Медсёстры старались сохранять спокойствие, как будто я говорю на каком‑то своём родном диалекте.

В кабинете с аппаратом становится ещё хуже: меня укладывают на холодный металлический стол и пристёгивают ремнями.

— Это для вашей безопасности, — объяснил врач, когда я начала заметно нервничать.

Когда стол задвинули в трубу, в горле пересохло. Стены словно сжимались, и дыхание стало редким.

— Не могу… выпустите! — закричала я, – Пустите ироды!

Однако они продолжали нажимать кнопки. Магнитный гул напоминал рой пчёл; вибрация била в ребра, как предвестник грозы.

Позже мне рассказали, что следующая процедура называлась КТ. Она оказалась не столь страшной: я лежала, как скоморох на ярмарке в шапочке с верёвочками, недовольная и сердитая. Брать кровь меня пугало сильней всего: эти иглы я никак не могла принять. Мой дед никогда кровопусканием не занимался, называл это «чужим ремеслом», а тут люди без зазрения совести втягивали в иглу кровь человека.

Каждый анализ — новый удар по душе. Я не понимала, как можно доверять этим железкам и трубам, когда раньше лечили травой и молитвою. «Золото не лечит, корень лечит», — проворчал бы дед мой, и я с ним согласна: не та сила в блеске, а в корне да в траве.

К вечеру я окончательно убедилась: попала в иной мир, где всё перевёрнуто. Имя — чужое, тело — чужое, и всякое понятие о привычном быте повёрнуто наизнанку.

Вечером та же женщина в белом принесла поднос с едой; запах был привычен и тёпл, но посуда казалась мне чересчур искусной.

— Покушайте, вам нужно набираться сил, — улыбнулась она и поставила тарелку.

Я с подозрением разглядывала кашу и суп.

— Что это? — указала я на непонятную массу.

— Овсяная каша, — ответила она. — Ешьте, не бойтесь.

Я отодвинула тарелку и взялась за бульон — дед-то говорил: "Хороший бульон — лучше всяких медицин".

В этот момент в дверь постучали. Вошёл Максим; на лице его читалось озабоченное участие.

— Как она себя чувствует? — спросил он у медсестры.

— Вроде неплохо, но есть проблема, — понизила голос сестра. — Кажется, не помнит элементарного.

Максим сел рядом и мягко взял меня за руку.

— Алиса, как вы себя чувствуете? — спросил он.

Имя вошло в мою голову, как чужой ключ, и не подошло к замку. Я уже не была так напугана мужчиной; наоборот, разглядывала его смело: светлые русые волосы, голубые глаза, правильные черты. Не мальчик, а— мужчина в рассвете своих лет, с лёгкими морщинками под глазами.

— У неё полная амнезия, — вбежал в палату врач. — Не помнит даже своего имени.

Максим вздохнул тяжело.

— Что же нам теперь делать?

Они говорили обо мне, будто меня здесь и вовсе не было: как о ребёнке, которого надо опекать. Мне это не нравилось. Словно я действительно недоразумение.

— Нужно быть терпеливыми, — сказал врач. — Постепенно память может вернуться.

Максим снова посмотрел на меня с жалостью. Жалость — удобная вещь, думала я, словно тёплая переносица для льда. Она греет, но не даёт силы.

Вечером, когда палата опустела, я лежала без сна и слушала чужой мир. Они считали меня беспомощной, но внутри горела другая правда: моя душа помнила куда больше. "Не всё то золото, что блестит" — говорила мне внутренняя мудрость. Я посчитала: пока пусть думают, что я слаба. Пусть считают — это пойдёт мне во благо.

На следующее утро Максим пришёл с книгой и фотографиями.

— Я принёс ваши фотографии, — сказал он и разложил снимки на покрывале.

Я смотрела на изображения незнакомой девушки с рыжими волосами и не чувствовала отклика. Эти лица — как чужие маски.

— Не расстраивайтесь, — мягко сказал Максим. — Это займёт время.

Он ушёл, и я осталась с мыслями о мести. Я знала одно: память не исчезла — она спрятана. «Кто корни знает, тому и ветви вернутся», — думала я.

Прошли месяцы реабилитации: занятия с психологом, физиотерапия, тренировки, пока кости окончательно не срослись. Врачи подтвердили: физически я здорова, но с памятью — неясность. Каждый встречный психиатр и терапевт повторял своё: амнезия, шок, дезориентация. Для них удобней было назвать это медицинским термином. Имя «Алиса» в их устах звучало как диагноз.

Максим приходил регулярно с гостинцами и рассказывал мне о событиях, произошедших в мире. Так я хоть смогла ещё новые слова узнать. Позже я узнала, что это «телефон» — чудо, которым люди живут и общаются. И ещё такой важной штуке как ПАСПОРТ, который есть у всех вольных людей. У Алисы он был и этот меня порадовало.

Однажды утром Максим пришёл с особенной серьёзностью; на нём был его привычный узкий камзол — простая лакировка мужского вкуса, именуемый ныне пиджак. Надо было бы уже давно привыкнуть к новым названиям.

— Алиса, — начал он, — врачи считают, что вам пора возвращаться домой. Я договорился: первое время буду помогать вам с адаптацией.

Я вздрогнула. Возвращение в чужую жизнь пугало, но давало новые возможности. Дом — это и ключ, и ловушка одновременно.

— Хорошо, — ответила я, скрывая в голосе интерес и страх.

Выйдя из больницы, я с ужасом признала рев кузовов и лязг телег, что люди зовут автомобилями. Я даже сделала шаг назад, но он взял меня за руку и уверенно поддержал.

— Это машины, такое транспортное средство, — спокойно объяснил он.

— Я знаю слово, — проговорила я, — но забыла, что они так шумят.

– После сотрясения часто бывает, что от громких звуков человеку не по себе. В салоне не будет так громко. Обещаю. – успокоил Максим.

Внутри машины всё было обито белой кожей; богатство, которое мне казалось кичливым. Колонны домов мелькали, и я пыталась сосчитать окна, но дело быстро стало бессмысленным.

Машина остановилась у большого дома в стиле, который от чего-то мне нравился меньше всего. Максим открыл дверь.

— Ваша квартира на втором этаже, — сообщил он и подвёл меня к лестнице.

Под ногами — скрип деревянных половиц, стены усеяны рисунками, словно кто‑то пером нацарапал судьбы.

Ключи он вынул из своего кармана и протянул мне — они были найдены в сумочке Алисы, как объяснил он.

— Благодарю, — кивнула я, получив ключи и бордовую книжечку, называемую ПАСПОРТ.

Максим ответил кивком и удалился.

Квартира была современной, двухпалатной, полная странных предметов и техники. Я открыла дверь и первым делом направилась в ванную — всё же охота отмыть себя от запаха больницы и чужой боли.

В ванной я встретилась с металлической «змеёй», что плевала воду: кран. Моё первое соприкосновение с ним в больнице закончилось тем, что я, размахнувшись, чуть не устроила потоп. Смех медсестёр до сих пор звенит в ушах. Я отмыла волосы и завернулась в халат, что висел в ванной, и начала осмотр квартиры: что тут к чему, где что хранится.

На мне сегодня было порванное платье в горошек, неприлично короткое. И ежели зашить его то лучше не станет. Я думала: «Не всякая одежда делает хозяина богаче» — и ворчала, что в шкафу нет приличных платьев. Потратив уйму времени на поиски приличного сарафана, я взорвалась от негодования:

— Это нынче так ходят незамужние? — воскликнула я, откидывая платья на кровать. — Срамота да и только!