Аплодисменты еще не стихли, зал гудел, как растревоженный улей, а мы с Максимом все стояли за кулисами безумно счастливые, не в силах разомкнуть объятий. Из-за стены доносились возбужденные голоса покупателей, желавших немедленно оформить заказы, и журналистов, требующих комментариев. Но все это было фоном. Главное случилось здесь, в полумраке за кулисами, в биении наших сердец, наконец-то нашедших покой.

– Пойдем, – наконец прошептал Максим, касаясь лбом моего виска. – Надо выйти, поблагодарить всех.

Мы вышли из-за кулис, и нас снова ослепили софиты. Максим начал отвечать на вопросы, а я отступила в тень, желая, чтобы этот момент принадлежал ему. И вот тогда я заметила Артема.

Он стоял чуть в стороне от общей суеты, прислонившись к стене. В его руках был завернутый в плотную ткань холст. Юноша был наряден – в темном костюме, который, впрочем, сидел на нем с легкой небрежностью художника. Но не это привлекло мое внимание, а его взгляд. Он смотрел на Иру.

Ира парила в центре зала, принимая поздравления, сияя в своем белом платье с кроваво-красной вышивкой. Она была воплощением энергии и жизни, искрой, что зажигала все вокруг.

И вдруг Артем сделал шаг вперед. Потом еще один. Он шел через зал, и толпа, почуяв нечто важное, начала стихать. Даже журналисты замолчали, поняв, что сейчас произойдет нечто интересное.

– Ира, – произнес он, и его тихий голос робко прозвучал в наступившей тишине.

Она обернулась. Увидев его с холстом, она на мгновение замерла, а потом ее лицо озарила догадка и восторг.

– Я обещал нарисовать тебя такой, какая ты есть, – сказал Артем, и его губы тронула улыбка. – Солнечной и легкой. Но я не смог.

На лице Иры мелькнуло недоумение. Артем сдернул ткань с холста.

Зал ахнул. На картине была она. Но не та Ира, что сверкала нарядами и улыбками. Он изобразил ее в полупрофиль, задумавшейся у окна в мастерской. На ней была простая футболка, испачканная краской, а волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В ее глазах, которые он выписал с фотографической точностью, была не только радость, но и глубокая, спокойная дума, и та самая уязвимость, которую она так тщательно скрывала от мира. Это был портрет ее души. И он был прекрасен.

– Я не смог нарисовать тебя просто солнечной и легкой, – продолжал Артем, не отрывая от нее взгляда. – Потому что ты для меня – все. Ты и ураган, и штиль, и муза, и самый строгий критик. Ты самое главное что тесть в моей жизни. И я хочу, чтобы так было всегда.

Он медленно опустился на одно колено. В его протянутой руке лежал не бархатный футляр, а маленький холст, размером с ладонь. На нем был написан тот самый «заветный вопрос», о котором говорил шаман в Бразилии. Всего одно слово, выведенное изящным, почти летящим почерком: «Ввходи за меня».

– Ирочка, – его голос дрогнул. – Согласна ли ты стать моей женой? Согласна ли ты до конца дней быть моим главным вдохновением, моей болью, моей радостью и моей безмятежной гаванью?

Ира не плакала. Она смотрела на него, и все ее существо, вся ее яркая, шумная натура, казалось, сосредоточилась в этом одном взгляде, полном безграничной любви. Она была его половинкой, и он нашел самые верные слова, чтобы обратиться именно к ней.

– Да! – выдохнула она, и это слово прозвучало как самый счастливый аккорд. – Тысячу раз да!

Она бросилась к нему, и он, подхватив ее на руки, закружил, не выпуская из рук маленький холстик с тем самым вопросом. Зал взорвался овациями, даже более громкими, чем после показа. Это было так мило, что слезы навернулись на глаза. Слезы счастья за двух влюбленных.

Я смотрела на обнимающихся Иру и Артёма. Шаман оказался прав во всем. Ира наденет белое платье. И в этот день она получила свой заветный вопрос.

Максим обнял меня за плечи и притянул к себе.

–Кажется, сегодняшний день никто не забудет. – тихо сказал он.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я смотрела на счастливую Иру и искренне радовалась, в тайне мечтая, что Максим тоже осмелится сделать мне предложение.

Октябрьский вечер в пригороде был не просто холодным, он был пронизывающим, враждебным. Воздух, густой от сырости и запаха тлеющей листвы, цеплялся за лицо ледяными пальцами. Я стояла на пороге нашего теплого, освещенного дома, словно на краю двух миров. Внутри – безопасность, любовь, жизнь. Снаружи – поджидающая тьма. Звонок с незнакомого номера ошеломил своей будничностью. «Срочные документы от г-на Салазарова». «Сломался навигатор». «Можете встретить у поворота? "

Белая «Газель» стояла в сотне метров от дома, притаившись в кармане глубоких теней под скелетами оголенных деревьев. Возле нее металась фигура. И даже прежде, чем я успела разглядеть лицо, по спине пробежал инстинктивный холодок – что-то было не так в его позе, в резких, рваных движениях.

– Алиска! – голос сорвался на визгливый, истеричный смешок, и я узнала его.

Кирилл.

Но это была пародия на того человека, которого я когда-то знала. Его лицо, когда-то обладавшее неприятной, но все же мужской силой, теперь было одутловатым и серым. Глаза, запавшие в темные круги, бегали, не в силах сфокусироваться. Он постоянно облизывал пересохшие губы, а его пальцы, исчерченные тонкими шрамами, теребили подол куртки, то сжимались в кулаки, то расслаблялись с нервной дрожью.

–Вышла! – выдохнул он, и его дыхание, сладковато-химическое, с примесью перегара, достигло меня, вызвав спазм тошноты. – Красавица… в шубке… А я, я тут, видишь? Мне надо, Алиска, очень надо… на курс… большой курс… Он за тебя отвалит, да? Он же богатый!

Он шагнул ко мне, и его движение было резким, непредсказуемым. Я отпрянула, но он, словно паук, рванулся вперед и схватил меня за руку выше локтя. Его хватка была липкой от пота и невероятно сильной – та истовая сила, что дается наркотическим опьянением или ломкой.

– Отпусти меня! – закричала я, отчаянно вырываясь.

–Не дергайся! – просипел он уже злобно, и в его глазах мелькнуло что-то животное, – Будет культурно! Быстро! Только деньги… только деньги… Посидишь тихонечко...

Из тени фургона материализовался второй мужчина – безликий, тяжелый, молчаливый исполнитель. Пока Кирилл нервно бормотал что-то про «полечиться» и «бабки», этот мужик молниеносно зажал мне рот ладонью, от которой пахло машинным маслом. Вторая ладонь с тряпкой, пропитанной сладкой химической дрянью, с силой прижалась к носу. Мир завертелся, поплыл, и последнее, что я увидела, – это искаженное гримасой нетерпения лицо Кирилла и теплые огни нашего дома, такие недосягаемые, прежде чем тьма поглотила все.

Сознание вернулось ко мне волной леденящего ужаса. Холод был не просто вокруг; он был внутри. Он исходил от сырого бетонного пола, впитывался через тонкую ткань платья, поднимался по онемевшим ногам. Я лежала в полной, гнетущей темноте, которую лишь чуть разбавлял бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь заляпанное грязью оконце под потолком. Пахло землей, ржавчиной, плесенью.

Я попыталась пошевелиться, и металлический лязг оглушил тишину. Ледяные оковы из ржавой цепи сомкнулись на моих запястьях. Короткая, толстая связка звеняще натянулась, приковывая меня к массивной, ледяной батарее, вмурованной в стену. Подвал. Заброшенный. Ледяная могила.

Паника, острая и слепая, заставила дернуться изо всех сил. Цепь впивалась в кожу, сдирая ее, но не поддавалась ни на миллиметр. Я дернула снова и снова, пока боль в вывихнутом плече не заставила меня застонать. Безысходность накатила, тяжелая и густая, как эта тьма.

И тогда пришел настоящий, первобытный страх. Не просто страх перед болью или насилием. Это был ужас перед небытием, который я уже знала. Я уже умирала однажды. В огне. Я помнила всепоглощающий жар, пожиравший плоть, пламя, выжигавшее воздух из легких, превращавшее мир в адское пекло. Я помнила, как тело корчилось в агонии, а сознание растворялось в море боли.