Но сквозь боль я чувствовала нечто иное. Острую, почти физическую боль предстоящей разлуки. Каждая схватка была не только шагом к встрече с ребенком, но и шагом к прощанию с ним, с Максимом, с этим миром. Я смотрела на его лицо, на его глаза, полные тревоги и любви, и мысленно прощалась. Запоминала каждую морщинку у глаз, как он прикусывает губу, когда волнуется, как его сильные пальцы сжимают мою руку.
– Ты молодец, – шептал он, вытирая платком мой лоб. – Так хорошо держишься. Я с тобой.
«Я знаю, – думала я, глотая слезы, которые он принимал за слезы боли. – Ты со мной до самого конца. И это мое утешение».
Врач констатировала быстрое раскрытие. Меня перевезли в родильный зал. Яркий, безжалостный свет, металлический блеск инструментов. Воздух гудел от напряжения. И тут боль перешла в другую фазу. Она уже не была волнами. Она стала постоянной, всесокрушающей стихией, белым шумом агонии, которая разрывала тело изнутри. Я не могла больше сдерживать крики. Они вырывались хриплыми, чужими звуками. Мир сузился до пятна света над головой и до невыносимого давления, которое грозило разорвать меня пополам.
– Вижу головку! – голос акушерки прозвучал как выстрел. – Алиса, нужно тужиться! Сейчас! Изо всех сил!
Это был самый важный момент. Последний рубеж. Я собрала все силы для последнего рывка. Не только физические силы, до дна истощенного тела. Я собрала всю свою любовь. Любовь Лады, которая прошла через костер. Любовь Алисы, которая нашла свое счастье. Любовь к мужу, который стоял рядом, бледный, с мокрыми от слез глазами. Любовь к нашему ребенку, ради которого я и заключала эту сделку.
Я впилась пальцами в поручни кровати, зажмурилась и с диким, первобытным рыком, в котором была вся боль, вся ярость, вся надежда и вся прощальная нежность, отдала последний приказ своему телу.
Толчок. Огромный, вселенский. Ощущение разрыва, освобождения, и... тишины.
Абсолютной, оглушительной тишины, которая длилась вечность. А потом ее разорвал звук. Пронзительный, настойчивый и прекрасный. Первый крик. Плач новой, чистой, ничем не обремененной души.
Слезы хлынули из моих глаз ручьем. Это были слезы такого всепоглощающего, такого горького и такого бесконечного счастья, что мир перевернулся.
– Девочка! – крикнул кто-то, – Поздравляю папаша, у вас родилась девочка!
Максим, не в силах вымолвить ни слова, просто сжал мою руку так, что стало больно. Его лицо было залито слезами, он смеялся и плакал одновременно, глядя на меня с таким благоговением, будто я только что совершила чудо. Так оно и было.
Мне на грудь положили маленький, теплый, влажный сверточек. Она была красно-синяя, сморщенная, вся в белой смазке, и невероятно прекрасная. Ее крошечный ротик был открыт в немом крике, крошечные кулачки сжаты. Я коснулась дрожащим пальцем ее щечки, и она внезапно утихла, будто прислушиваясь.
– Здравствуй, – прошептала я, и мой голос был хриплым от слез и усталости. – Здравствуй, моя радость. Моя девочка.
Я прижала ее к себе, вдыхая этот ни с чем не сравнимый запах новорожденного – запах жизни, надежды, будущего. Я смотрела на нее и знала – все было не зря. Вся боль, все страдания, вся долгая дорога через время и смерть – все это привело к этому моменту. К ней.
И тут я почувствовала это. Не боль, не усталость. Странную, мягкую легкость, которая начала подниматься от кончиков пальцев ног, разливаться по телу. Свет в палате начал терять резкость, краски блекли. Голоса – восторженный шепот Максима, слова врачей – стали доноситься как будто из-за толстого стекла. Я изо всех сил пыталась удержаться, еще на мгновение, еще на одно...
Я подняла глаза на Максима. Он смотрел на меня, на нашу дочь, и его лицо сияло таким счастьем, что мое сердце сжалось от любви и боли.
– Макс... – это было все, что я смогла выдохнуть. Я вложила в это имя всю свою душу, всю благодарность, всю необъятную любовь. – Люблю...
Я видела, как его улыбка дрогнула, в глазах мелькнуло недоумение, тревога. Он что-то сказал, но я уже не слышала. Его образ поплыл, растворился в нарастающем белом тумане.
Потом не было ничего. Ни звука. Ни боли. Ни тяжести. Только ощущение невесомости и плавного, стремительного движения вверх, сквозь слои света и тьмы.
Я очнулась в Бесконечности. Не в раю и не в аду, а в месте, лишенном каких-либо земных признаков. Это была Первооснова, тишина до возникновения звука, свет до разделения на цвета, граница между на вью и явью. И в центре этого всего стоял Он. Вышень. Его невозможно было описать. Он был бесконечным океаном Вселенной. В Его глазах мерцали зарождающиеся и угасающие звезды.
И Он рассмеялся. Этот смех не звучал в ушах – он резонировал в самой сути моего духа. Это был звук творения и гармонии.
– Упрямая душа, – произнес Он, и Его «голос» был подобен шелесту галактик. – Сильнее твоей веры и твоего гнева оказалась только твоя любовь. Я не требовал твоей жизни, Лада. Я испытывал твое сердце. Прошлая жизнь научила тебя ненавидеть. Эта – научила прощать и жертвовать. Урок усвоен.
Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, ощущая, как бремя веков, тяжесть проклятий и боль утрат спадают с моей души, как старая, иссохшая кожа. Оставалась только чистая, светящаяся сущность.
– Ты думала, я, Отец всего сущего, нуждаюсь в жертвах? – в Его «голосе» звучала отеческая, чуть насмешливая нежность. – Мне нужны чистые сердца и сильные духом. Ты прошла через огонь и лед и осталась человеком. Этого достаточно. Жертва твоя была в готовности, а не в свершении. Этого хватило, чтобы разорвать стальные цепи твоей же клятвы.
Он сделал едва заметный жест рукой, и пространство вокруг закружилось.
– Возвращайся. Твоя дочь ждет свою мать. Ее путь только начинается. И он будет светлым. Проклятие больше не имеет силы. Оно сгорело в твоем отречении и растворилось в первом крике новой жизни.
Меня потянуло назад, к знакомому теплу, к звуку того самого детского плача, который был теперь символом не только жизни, но и свободы.
– И, Лада... – голос Вышеня прозвучал уже как отдаленное, ласковое эхо. – Не забудь рассказать ей обо мне. Она родилась в Чертоге Финиста. Под знаком ясного неба и стремления к высотам. В начале июня. Ее бог-покровитель... это Я. Пусть знает, что над ней всегда будет простираться мое небо. И что ее мать – самая храбрая душа, что я встречал.
Я сделала глубокий, судорожный вдох, как будто всплывая из бездны. Резкий, но уже не режущий больничный свет ударил в глаза. Первым, что я услышала, был тихий, убаюкивающий шепот Максима. Он сидел рядом в кресле, качая на руках крошечный, туго запеленутый сверточек, и его огромная ладонь казалась невероятно нежной на фоне крошечной спинки.
– ...и папа всегда будет тебя защищать, моя маленькая, – говорил он, и его лицо в этот момент было самым прекрасным, что я видела за обе свои жизни. Оно светилось такой трепетной, такой безграничной любовью, что мое сердце наполнилось до краев. – Ты только посмотри, какая ты у нас красавица...
Он заметил, что я открыла глаза, и его лицо озарила такая улыбка, от которой перехватило дыхание. В его глазах было столько облегчения, столько счастья, что я поняла – он все эти минуты боялся меня потерять.
– Ты с нами... – прошептал он, и его голос сорвался. Он бережно, с невероятной осторожностью, протянул мне ребенка. – Смотри... это наша дочь. Наше чудо. Не пугай нас так больше.
Я приняла ее дрожащими руками. Она была такой крошечной, такой совершенной. Темные, еще влажные волосики, щечки-булочки и... удивительно мудрые, синие, как летнее небо, глазки, которые смотрели на меня с бездонным, спокойным пониманием. В них было что-то знакомое. Отблеск звезд, что я только что видела.
Я прижала дочь к груди, чувствуя ее тепло, ее запах, ее живое, ровное дыхание. Это было не конец. Это было начало. Начало всего.
– Здравствуй, малышка, – прошептала я, целуя ее в макушку, впитывая этот миг каждой клеткой своего воскресшего тела. – Я твоя мама. И я расскажу тебе одну историю. Очень давнюю историю о великом и добром Боге по имени Вышень...
