Поречье просыпалось затемно, а засыпало уже тогда, когда у людей едва оставались силы добраться до постели. Утром мужчины расходились по полям, на заготовку леса и строительство, днём над деревней почти постоянно звенел кузнечный молот, а несколько вечеров в неделю площадь превращалась в учебный плац.

Я сознательно не стал гонять ополчение ежедневно. Людям требовалось работать, а измотанный землепашец, которого каждый вечер несколько часов заставляют маршировать с копьём, через неделю перестанет быть полезен и в поле, и на стене.

Поэтому тренировки распределили по группам.

Одни занимались сегодня, другие завтра.

Прохор всё больше времени проводил возле небольшого огорода у своей избы. Здесь он выращивал лекарственные травы, часть которых привёз с собой, а часть нашёл уже возле Поречья. Местная знахарка Глафира неожиданно стала его постоянной помощницей.

Со стороны их сотрудничество выглядело забавно: два пожилых человека могли полчаса спорить о количестве одной травы в отваре, после чего совместно приготовить средство и остаться вполне довольными результатом.

Прохор требовал точности и ругался на всё, что нельзя было отмерить хотя бы приблизительно, Глафира отвечала, что некоторые растения «сами показывают, сколько их нужно». Тем не менее дело у них спорилось.

Лука постепенно увеличивал запас оружия. Не десятки новых мечей за несколько дней — металла и времени на подобную роскошь у нас не было, — зато он ремонтировал старые клинки, ковал наконечники копий и приводил в порядок сельскохозяйственные инструменты, которые в случае тревоги можно было быстро превратить в оружие. Особое внимание уделяли стрелам и тяжёлым болтам.

Федот, отвечавший за склад, уже начал жаловаться, что место заканчивается.

— Скоро зерно выселять придётся, ваше сиятельство, — заявил он однажды.

— Зерно не трогай, — заявил я категорично.

— Так я и не трогаю. Поэтому и жалуюсь.

Для боевых запасов начали освобождать отдельную сухую пристройку. Туда перенесли связки стрел, запасные копейные древки и несколько бочек обычной смолы, предназначенной прежде всего для ремонта и хозяйственных работ. По предложению Анатолия часть держали возле восточной стены: если потребуется, смолу можно будет использовать для факелов и обычных зажигательных средств.

Никакой особой противомицелиальной смеси у нас пока не существовало. И я предпочитал, чтобы так оно и называлось: обычная смола, а не чудо-оружие, которого мы ещё не изобрели.

Так прошла неделя. На восьмой день привычный порядок Поречья нарушился.

Артём Белозерский сидел за простым дубовым столом и переводил свой взгляд с одной бумаги на другую. Одна была простой, исписанной беглым убористым почерком. Вторая была явно дорогой, с типографской печатью, ещё пахнущая краской, и привезена она была верховым гонцом. Он снова и снова пробегал их глазами, и его брови сходились всё теснее.

Рядом, у стены, замер его верный человек, приземистый мужчина с выцветшими глазами и давней привычкой держать руки сцепленными за спиной. Звали мужика Пахомом, и состоял он при Белозерском уже больше двух десятилетий, а потому прекрасно понимал, когда хозяину можно перечить, а когда лучше хранить гробовое молчание.

— Ссыльный граф, — бросил Белозерский, отодвигая листы. — Вымирающее село, почти угасший Камень, лес поражён скверной, дорог нет — одни направления. Я сам читал это послание перед отправкой: всё указывало на то, что он должен был исчезнуть там в первый же день, максимум месяц.

— Но не исчез, — негромко отозвался Пахом.

— Не исчез, — Белозерский встал, шагнул к камину и протянул ладони к пламени. — Камень действует, говорят, даже чародей свой появился. Откуда? В Поречье да в остальной округе отродясь не водилось магов. Кто он такой? Судя по описанию, совсем старик, больше про него ничего не известно.

Антон резко обернулся к слуге.

— И ресурсы, — задумчиво перечислял Белозёрский, — Допустим, дерево худо-бедно и самому добыть можно, но даже тут нужны руки свободные, инструмент, и на всё это нужны или деньги, или связи. Ни того, ни другого у ссыльного опального дворянчика быть не может по определению.

Пахом безмолвствовал, ему было известно: если хозяин размышляет вслух, встревать нельзя.

— Передавать нечего, сидеть-ждать тоже нельзя, — продолжил Белозерский. — А если Сорочинские после посчитают, что я сознательно промолчал, да и решат, что я затеял собственную партию, они мне шею свернут как курёнку. Я им как-никак приносил клятву вассальную. Но и ссориться с Поречьем, если оно действительно поднялось на ноги, сейчас ой как некстати. Слишком много тёмных пятен в этом деле.

Антон вернулся к столу, опустился на грубый стул и сплёл пальцы в замок.

— Значит, будем наблюдать, но вблизи, — Белозёрский поднял глаза на Пахома. — Ты поедешь со мной, устроим этакий соседский визит вежливости. Мол, засвидетельствовать своё почтение новому землевладельцу. Возьмём посольское знамя, отряд пусть будет небольшой, но из отборных воинов, на всякий случай. Главное, чтобы нас приняли как мирных гостей.

— А если откажутся нас принять? — спросил Пахом.

— Примут, — Белозерский усмехнулся. — Владимир хоть и молод, но далеко не дурак. Он не станет рубить головы послам на пороге. Такая дурная молва ему сейчас ни к чему.

Мужчина выдержал паузу, после чего добавил, понизив голос:

— Но, однако, одного официального визита недостаточно, — Белозёрский довольно потёр руки, — Ты осмотришься внутри, дворовые люди не чета ратным воинам, им лишь бы языки почесать, а ты тут как тут. Перепишешь по возможности людей: кто да по сколько на стенах, сколько дружины у нового графа, оценишь арсенал, в общем всё, не м не тебя учить. Разведаешь по возможности всё, а после захода солнца знак подашь.

— Кому? — недоумевая уточнил Пахом.

— Второму отряду, — ответил Антон, явно довольный своему плану, — Мы остальных наших воинов в лесочке оставим, только подальше, чтобы местные ненароком их не встретили. А своего человечка на бугорке оставим, есть там помнится один. Суть будет следующая: если длинный-короткий-длинный, то пусть выступают, путь свободен, если три коротких — пусть остаются на своих местах. Костры не разжигать, по лесу не шарахаться, операция самая что ни на есть боевая. Свет пускай аккуратно, что бы никто не заметил, ты понял?

Пахом кивнул, слуга никогда не задавал лишних вопросов, именно за это качество Белозерский его и ценил.

— Есть ещё кое-что, — Белозерский поднялся. — Мне нужно знать, чья тень стоит за ним. Сам по себе молодой граф пустое место, у него за спиной определённо кто-то или что-то есть. Ты уж поищи, принюхайся, но не лезь туда, где тебя могут схватить.

— Понял, барин, — кивнул Пахом в ответ.

— Выступаем завтра на рассвете, — произнёс Антон. — Как только забрезжит свет, в путь.

Он ещё недолго постоял у окна, затем вернулся к столу, где лежали два листа, старый отчёт и свежий, прошлое и настоящее. Мужчина задумчиво взял оба документа и аккуратно спрятал их в шкаф.

За окном, над дальним лесом, внезапно взмыла в небо потревоженная кем-то стая птиц, тут же рассыпавшись в разные стороны. Белозерский проводил её взглядом, но не нашёл в этом ничего необычного: всякое может так вспугнуть пернатых.

На самом краю леса, за восточной стеной, дозорные заметили слишком большое движение. Это был не одиночный зверь и даже не небольшая стая: верхушки кустов колыхались сразу в нескольких местах, из чащи время от времени доносился сильный треск ветвей, а над деревьями одна за другой поднимались потревоженные стаи птиц и торопливо уходили на запад.

Дозорный сначала доложил Виктору, а десятник уже разыскал меня.

— Движение идёт сразу по нескольким звериным тропам, ваше сиятельство, — сообщил он, когда мы поднялись на восточную башню. — Пока ничего крупного из леса не выходит, но следопыты говорят, зверьё будто стягивается в одну сторону. На обычную миграцию не похоже.