Поречье показалось из-за поворота, когда солнце уже начинало клониться к закату. Я шёл рядом с пегой кобылой, той самой, что тыкалась мне в плечо перед самым выходом, и по её тяжёлому дыханию и понуро опущенной голове прекрасно понимал: животное вымоталось ничуть не меньше меня.

Обе телеги, доверху нагруженные добычей, да ещё и с ранеными бойцами, лошади тащили буквально из последних сил. Животные были все в мыле, хотя последние пару вёрст мы двигались совершенно спокойным шагом, стараясь не добить и без того уставших четвероногих. Люди выглядели ненамного лучше: прежде неугомонный Анатолий перестал шутить ещё с полчаса назад, что само по себе говорило о многом, Виктор по своему обыкновению молчал, а Степан то и дело поправлял сползающую лямку заплечного мешка и тихо ругался себе под нос.

Мне самому хотелось ровно одного: добраться до дома, смыть с себя речную грязь и чёрную кровь заражённых тварей, после чего хотя бы несколько часов провести так, чтобы вокруг никто никого не пытался сожрать. Рёбра после встречи с медведем отзывались тупой болью при каждом неудачном движении, левая рука временами неприятно немела, а в голове всё ещё ощущалась тяжесть после слишком активного использования Дара. Кажется, организм достаточно понятно объяснил мне, что думает по поводу моих магических экспериментов, и сегодня проверять пределы его терпения я больше не собирался.

Первым нас заметил Егорка. Вихрастая голова мальчишки торчала над крышей амбара, куда он непонятно зачем забрался. Хотя, зная Егорку, вопрос «зачем» был совершенно лишним: с крыши открывался лучший обзор на дорогу, а пропустить возвращение отряда он просто не мог.

— Наши вернулись! — звонко заорал малец, отчаянно размахивая руками. — Наши идут, да ещё и не с пустыми руками!

Я невольно улыбнулся, услышав это самое «наши». В первый день жители Поречья смотрели на нас как на чужаков, которых княжеская воля зачем-то свалила им на голову, а теперь хотя бы один местный сорванец уже совершенно искренне причислял отряд к своим. Маленькая победа, конечно, но в сложившейся ситуации я был готов радоваться и таким.

Весть о нашем возвращении разнеслась по деревне практически мгновенно. К околице начали стекаться женщины с детьми, старики и несколько мужиков, кто-то прибежал прямо с инструментом в руках, кто-то тащил за собой любопытную ребятню, а на лицах встречающих сначала появилась вполне искренняя радость.

Потом они подошли ближе и смогли хорошенько рассмотреть, в каком состоянии мы вернулись.

Телеги выглядели так, будто тоже участвовали в нескольких боях. Борт передней треснул и теперь держался на наскоро натянутой верёвке, часть мешков была покрыта речной грязью и прилипшими водорослями, а на досках темнели следы чёрной крови перерождённого сома. Двое раненых лежали поверх груза, укрытые плащами, и молодой копейщик, которому особенно крепко досталось от медведя, каждый раз болезненно морщился, когда колесо попадало в очередную яму.

Да и мы сами выглядели немногим лучше: грязные, усталые, частично мокрые после переправы, с лицами серыми от пережитого за день напряжения. Зато все вернулись живыми, что после встречи с медведем, волчьей стаей и огромным сомом я уже считал очень неплохим результатом.

И только через несколько мгновений жители заметили Мирослава.

Старый маг шёл среди нас, тяжело опираясь на суковатый посох. На нём был старый латаный плащ с наброшенным на голову капюшоном, а на тёмном дереве посоха всё ещё угадывались остатки потускневшей рунной вязи. Мирослав спокойно разглядывал Поречье, медленно переводя цепкий взгляд с одного дома на другой, словно пытался понять, насколько сильно изменилась деревня за время его отсутствия.

Та самая старуха в серой шали, которая в первый день крестилась при виде нашего отряда, вдруг громко ахнула и обеими руками ухватилась за края своего платка.

— Матерь Божья, да это же он! — выдохнула старушка, и в резко наступившей тишине её голос оказался слышен едва ли не всей улице. — Отшельник! Тот самый, что сгинул! Я ж его хорошо помню, он сколько раз к нам хаживал, к Камню спускался!

Толпа моментально загудела. Кто-то начал креститься, несколько человек, наоборот, попятились назад, а остальные вытягивали шеи, стараясь разглядеть вернувшегося старика получше.

— Так это и правда тот самый колдун? — донёсся чей-то неуверенный голос из-за спин. — Который прежде Камень поддерживал?

Мирослав недовольно поморщился и чуть наклонился ко мне.

— Да не колдун я, сколько можно, — негромко проворчал старый маг, и сейчас в его прежде язвительном голосе чувствовалась в основном усталость. — Маг Земли. Полвека им разницу втолковывал, а для них всё едино: что маг, что колдун, что травник. Вы это, ваше сиятельство, тоже учитывайте, люди здесь тёмные и до всего непонятного подозрительные.

— Спасибо, уже успел заметить, — так же тихо ответил я, а затем повернулся к жителям и заговорил значительно громче. — Мирослав действительно жил там, где вам рассказывал Яков. Мы нашли его в собственной избе практически без сил, и, если бы добрались на день-другой позже, разговаривать сейчас было бы уже не с кем.

Толпа снова загудела, но теперь в разговорах звучало не только удивление. Люди хорошо помнили, что именно Мирослав много лет поддерживал Камень до моего появления, и то, что такой человек едва не погиб в собственной избе, слишком ясно показывало им, насколько плохо всё стало за пределами Поречья.

Но было и другое: отшельник вернулся, камень снова набирал силу. Мои бойцы вернулись после вылазки живыми и привезли с собой несколько телег полезного добра.

Люди видели всё это своими глазами, и никакая Система мне сейчас не требовалась, чтобы понять: одного страха на их лицах уже не было. Там появлялось другое чувство, пока ещё осторожное и слабое, но вполне узнаваемое — надежда.

— А вы там и с чудовищами дрались? — выкрикнул один из подростков, которому всё происходящее явно представлялось куда интереснее, чем испуганным взрослым.

Анатолий моментально оживился, словно ещё минуту назад не плёлся, едва переставляя ноги.

— Бились, — с довольной ухмылкой отозвался рыжий десятник. — И с медведем, и с волками, а потом ещё в речке такую рыбину встретили, что ни в какую лодку не поместится, разве только в две.

— Все подробности потом, — вовремя остановил я его, пока сом не успел вырасти хотя бы до размеров местной церкви. — Сейчас хватит глазеть. Раненых сразу к Прохору, и поживее. Телеги разгрузить, мокрые мешки отдельно, чтобы не сгноили всё найденное. Семена отдельно, соль отдельно, инструмент тоже в одну кучу не сваливать, а разложить сушиться. Книги и вещи Мирослава пока ко мне под навес, потом решим, куда их определить.

Люди засуетились. Яков, стоявший в первых рядах, сразу подхватил мои распоряжения и начал распределять местных, показывая рукой кому идти к телегам, кому помогать раненым, а кому освобождать место в амбаре. За те несколько дней, что я знал старосту, тот действительно заметно изменился: прежняя растерянность никуда полностью не исчезла, но теперь Яков уже не ждал от меня отдельного приказа на каждое действие и всё чаще начинал самостоятельно решать очевидные вопросы.

Вот это мне нравилось. Если всё Поречье будет держаться исключительно на том, что лично Владимир Скуратов успел увидеть, проверить и приказать, я либо сойду с ума, либо однажды просто не успею оказаться в двух местах одновременно.

Яков подошёл ко мне только после того, как убедился, что разгрузка действительно идёт с должной скоростью и без лишней суеты.

— С возвращением вас, ваше сиятельство, — произнёс староста, тяжело переводя дыхание. — За время вашего отсутствия у нас тут кое-что случилось, да и спросить надобно.

— Через час зайдёшь ко мне и всё по порядку расскажешь, — остановил я его, не дав пуститься в длинный доклад прямо посреди улицы. — А сейчас проследи, чтобы мокрое зерно не свалили кучей, и чтобы никто ничего не растащил «на минутку», а потом забыл вернуть.