— Потому что мы не знаем, что это, — он указал на переплёт. — Если обычная книга, вы уничтожите редчайший источник знаний. Если артефакт, мы не знаем, что произойдёт при разрушении. Оставьте её у себя, просто спрячьте. А если всё же надумаете прочитать, то по крайней мере не делайте это нахрапом. Потихоньку, неспеша. Один принцип, потом практика. Только после того, как уверенно контролируете результат, переходите дальше. И никаких новых техник в одиночестве ночью после тяжёлого дня.

— Всё-то вы знаете, — усмехнулся я, глядя на опасный, но такой притягательный фолиант. — И ещё, следите за собой.

— В каком смысле?

— Сон, раздражительность, желание тренироваться через боль, стремление обязательно получить следующий результат, — он постучал пальцем по виску. — Если начнёте считать, что остановка означает слабость, закрываете книгу и идёте к Прохору. Или ко мне.

— Почему именно это?

— Потому что тот воздушник начинал примерно так.

Я задумался. Эта формулировка выглядела куда убедительнее рассказов про артефакт, который «усиливает внутреннюю сущность».

— И не стоит больше никому о ней рассказывать. Держите подальше от глаз, — добавил Мирослав. — Чем меньше людей знают о редкой вещи, тем меньше вероятность, что слух уйдёт дальше Поречья.

— Хорошо. Пока останется между нами.

Я снова посмотрел на книгу. На вид она была самой обычной: потёртая кожа, старые страницы, никакого багрового свечения и никаких шепчущих голосов. И всё-таки Система не могла определить её вообще. Это тревожило куда сильнее внешних эффектов.

— И ещё, Владимир Михайлович, — Мирослав направился к двери, но на пороге обернулся. — Такие вещи сами по себе не являются ни благословением, ни проклятием. — Он кивнул на сундук. — Это инструмент. Опасный, возможно, но всё-таки инструмент.

Старик вышел, и я закрыл за ним дверь. Я несколько секунд стоял, глядя на сундук, затем убрал книгу внутрь и захлопнул крышку. Всё, на сегодня хватит загадок.

Я умылся, выпил воды и вышел на крыльцо. Деревня продолжала работать. Со стороны кузницы доносились тяжёлые удары молота, на восточной окраине перекрикивались мужчины, от кухни пахло кашей, а где-то Егорка с кем-то спорил. Нормальная жизнь.

Я спустился с крыльца, сделал несколько шагов и остановился. В голове назойливо крутилась одна мысль. Не про новые техники и не про силу, а про схему. Ту самую страницу, которую я видел в доме травника. Кристалл в центре, несколько расходящихся от него линий. Тогда я решил, что рисунок просто напоминает Камень Жизни. Теперь, после уроков Мирослава, сходство выглядело значительно интереснее.

Я постоял, затем развернулся обратно.

— Только посмотреть, — пробормотал себе под нос.

Даже прозвучало смешно. Но читать книгу я действительно не собирался, тем более пробовать заклинания. Хотел только сравнить рисунок с тем, что чувствовал возле Камня. Десять минут, не больше. Я достал книгу и направился к церкви.

В подземелье было тихо, камень мерцал ровно. Я остановился в нескольких шагах от постамента и пока не стал открывать книгу.

— Никакой магии, — сообщил я самому себе. — Никаких экспериментов, смотрим схему и уходим.

Я развернул нужный раздел и нашёл рисунок не сразу. Вот он. Кристалл, от него уходили линии. Только теперь я заметил, что рядом с некоторыми из них стояли небольшие обозначения, похожие на те символы, которые Мирослав называл условными знаками узлов.

Я подошёл ближе к Камню, никакой реакции. Сделал ещё шаг, переплёт слегка потеплел в руках. Я остановился. Интересно.

— Система?

[Объект не идентифицирован.

Данные отсутствуют.]

Разумеется.

Я не стал подходить вплотную, а положил раскрытую книгу на край каменного постамента, не касаясь ею самого кристалла. Просто чтобы освободить руки. Затем приложил ладонь к основанию Камня.

Знакомая пульсация. Северо-восточный поток нашёлся практически сразу. Я посмотрел на схему. Одна линия на рисунке уходила примерно под тем же углом. Совпадение? Может быть.

Я наклонился ближе. И в этот момент символ на странице едва заметно засветился. Я мгновенно убрал руку от Камня.

— Вот это уже лишнее.

Переплёт становился теплее, причём очень быстро. Я схватил книгу, собираясь убрать её с постамента, но поздно, Камень вспыхнул. Не постепенно, а мгновенно. Изумрудный свет залил всё подземелье, а на странице книги одновременно загорелись тонкие серебристые линии.

— Твою же…

Я попытался отдёрнуть руку, но яркая вспышка ударила в глаза. Пол исчез из-под ног, стены церкви растворились. На мгновение я перестал ощущать даже собственное тело. А когда зрение наконец начало возвращаться, привычного подземелья вокруг уже не было. И посмотреть действительно было на что.

Я стоял вроде бы на том же самом месте, где ещё недавно находилось подземелье, и всё же совершенно точно понимал: подземелья больше нет. Не было ни каменных стен, ни постамента, ни самого Камня Жизни. Исчезла церковь над головой, исчезло Поречье — по крайней мере, то Поречье, которое я знал.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая серая пустошь. Землю покрывал белёсый налёт, из которого торчали тонкие переплетённые корневища, похожие то ли на грибницу, то ли на выбеленные жилы какого-то огромного существа, распростёршегося под всей округой.

Небо затянуло плотной серой пеленой. Ни солнца, ни голубого просвета, ни малейшего признака, по которому можно было бы определить время суток. Весь мир словно навечно застрял где-то между поздним вечером и ранним утром.

Я сделал шаг, и почва неприятно просела под сапогом. Это была не грязь, а нечто гораздо хуже: рыхлое, мягкое и почти губчатое. Кругом стоял сладковатый запах гнили, хорошо знакомый по наиболее заражённым участкам леса, только здесь он оказался намного сильнее — густой и липкий, будто им можно было дышать вместо воздуха.

Впереди темнело что-то знакомое. Я прищурился и почти сразу узнал остатки частокола. Сердце неприятно дёрнулось.

— Поречье?..

Собственный голос прозвучал глухо и как-то неестественно, словно пустошь поглотила его ещё до того, как он успел разнестись вокруг. Никто не ответил.

Я пошёл вперёд, хотя каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. Воздух словно загустевал вокруг меня, сопротивляясь движению, а ноги вязли в рыхлой почве.

Частокол действительно оказался похож на тот, который мы только начинали возводить на восточной окраине. Только здесь от него почти ничего не осталось: несколько почерневших кольев торчали из земли, один лежал поперёк дороги, другой был сломан почти у основания.

Ворота — если это действительно были наши будущие ворота — валялись чуть поодаль. Толстые доски покрывали глубокие борозды, вмятины и следы, похожие на удары огромных когтей.

Я переступил через створку и оказался внутри. За ней открылась деревня. И вот тогда стало действительно страшно. Дома ещё стояли, хотя некоторые уже едва напоминали человеческие жилища. У одного полностью провалилась крыша, другой завалился набок, а от третьего остались лишь две стены да печная труба.

Но хуже разрушений было другое — Мицелий оказался повсюду. Белёсые нити поднимались от земли к стенам, переплетались на брёвнах, уходили под крыши и тянулись дальше, с одного дома на другой. Толстые жгуты оплетали колодезный сруб, покрывали старые плетни и свисали с перекладин. Некоторые из них пульсировали тусклым молочно-белым светом. Деревня словно попала внутрь гигантской паутины.

Я медленно двинулся по улице, стараясь не смотреть по сторонам слишком долго, хотя взгляд сам цеплялся за каждую деталь.

— Есть кто-нибудь⁈

Ответом стала тишина.

— Яков! Анатолий! Виктор!

Я выкрикивал имена одно за другим, но слышал только собственное эхо, которое глухо возвращалось от разрушенных домов. Я ускорил шаг. На том месте, где сейчас стояла летняя кухня Дарьи, лежала груда почерневших брёвен. Возле колодца валялось старое ведро — перевёрнутое и наполовину ушедшее в белёсый налёт.