— Говорил же!

— Но до «хорошо» далеко, — предупредил я, указывая на почерневший участок. — Это поле в этом году уже полностью не восстановим.

Улыбка старосты немного погасла.

— А урожай?

— Что живо — собираем и пытаемся сохранить. Что погибло, никакой Камень обратно не воскресит.

Яков задумчиво посмотрел на растения, словно надеялся найти среди них ответ получше.

— Но дальше не ползёт, — сказал он с робкой надеждой в голосе.

— Вот это сейчас самое важное, — согласился я. — Если граница действительно остановилась, у нас появляется время разобраться с остальным.

Мы прошли глубже. Чем ближе к поселению, тем земля выглядела лучше, а на дальнем краю поражение оставалось заметнее. Логично. Камень на семьдесят пять процентов восстановлен, но его влияние не бесконечно.

— Старые записи у вас по полям сохранились? — спросил я.

Яков остановился и нахмурился.

— Какие именно?

— Где что сеяли, какие поля пахали, где сенокосы были. Может, старые дороги отмечены.

Староста надолго задумался, беззвучно шевеля губами, словно перебирал в памяти все сундуки и кладовые.

— Было что-то, в амбаре сундук стоит. Ещё прадедовский, — Яков почесал затылок. — Там и бумаги старые лежат, и береста какая-то. Только всё ветхое: руками тронешь — развалится.

— Значит, руками будем трогать осторожно, — решил я, потом поднялся и отряхнул ладони. — И это теперь важная задача.

— Прямо сейчас? — уточнил Яков, уже прикидывая, сколько дел придётся переставить.

— Нет, сейчас у тебя и без того работы хватает. Но вечером достанем сундук и посмотрим. — Я указал на поле. — Мне нужно понять, какие земли раньше использовали, где была пашня, где сенокос, а где что-то росло лучше обычного.

— А зачем старые записи, если мы и сами много чего помним?

— Потому что человеческая память любит приукрашивать, — ответил я с лёгкой усмешкой. — Особенно когда речь идёт о том, как хорошо было раньше.

— Тут вы правы, — ухмыльнулся Яков.

— А ещё там могут быть старые дороги, колодцы и прочие полезные вещи.

На слове «дороги» я невольно вспомнил северо-восточную линию и заставу, но почти сразу заставил себя отбросить эту мысль. Всему своё время.

— В этом году далеко распахиваться не будем, — продолжил я. — Сначала ближние участки.

— А если земля дальше оживёт?

— Вот когда оживёт, тогда и расширимся, — сказал я и снова повернулся к Якову. — Нам сейчас важнее обработать меньше земли нормально, чем разбросаться на всё и ничего не успеть. Новые посевы будут расходиться от центра кольцами, — добавил я, показывая рукой от церкви к дальним полям. — Сначала то, что ближе к устойчивой зоне Камня, потом дальше, если состояние земли позволит.

Я снова посмотрел на поле. Система уже несколько раз показывала одно и то же: Камень не создавал урожай из пустоты, он поддерживал жизнь, подавлял распространение Мицелия и создавал условия для восстановления, но дальше всё равно требовались земля, семена, вода и человеческие руки.

Обход закончили только ближе к обеду. Я остановился у своего дома и повернулся к Якову.

— Пока всё выглядит лучше, чем неделю назад, — сказал я, стараясь не позволить осторожному оптимизму превратиться в самоуверенность. — Но расслабляться не будем.

Староста посерьёзнел и приготовился слушать дальнейшие распоряжения.

— Зайди к Прохору. Узнай, что ему нужно для аптекарского огорода. И напомни: вечером смотрим старый сундук с записями.

— Сделаю, ваше сиятельство.

Яков развернулся и зашагал к дому зельевара, а я отправился перекусить. На сегодня дел оставалось столько, что даже смотреть на их мысленный список не хотелось.

После обеда первым делом вернулся к складу. Яков ещё не успел вернуться от Прохора, зато возле амбара обнаружился Федот.

— Иди сюда, — позвал я. Мужчина подошёл, вытирая ладони о штаны. — Сколько у нас сейчас посевного зерна отдельно лежит?

Федот задумался, нахмурив брови.

— Точно Яков скажет.

— Ну хоть примерно?

Он назвал цифру, и я некоторое время прикидывал её в уме.

— Так. Здесь надо разделить. Продовольственный запас отдельно, — объяснил я, загибая палец. — Семенной фонд отдельно, и его вообще не трогать без отдельного решения. И аварийный резерв.

Федот нахмурился сильнее.

— Сколько оставить в резерве?

— Не от фонаря, — ответил я. — Сначала вечером посчитаем, сколько земли реально сможем засеять. Под эту площадь откладываем семена с запасом, потом отдельно оставим резерв на случай неурожая, осады или если часть запасов испортится.

— А остальное?

— В продовольствие.

— Якову скажу, — кивнул Федот.

— Я сам скажу, — остановил его я. — А ты пока проверь, какие мешки в лучшем состоянии, чтобы семенной фонд не оказался в самом сыром углу.

Он уже собирался уходить, но я окликнул его:

— Федот.

— Да, Владимир Михайлович?

— Семенной запас под замок. И не потому, что я вам не доверяю.

Мужчина чуть улыбнулся, уже понимая, к чему я веду.

— А потому что кто-нибудь ночью решит каши сварить?

— Именно, — подтвердил я.

В прошлой жизни случались вещи и глупее.

Прохор действительно оказался недоволен. Судя по выражению лица, сильно, и по тому, как он встретил меня у порога, было ясно: жаловаться он собирался ещё до того, как я успею спросить о делах.

— Ваши строители у меня всех людей растащили, — начал он практически с порога.

— Всех? — уточнил я, хотя уже догадывался, что преувеличение будет значительным.

— Дарья одну помощницу на кухню забрала, вторая с ранеными сидит. А мне огород копать кем?

Я посмотрел на пустующий участок земли возле южной стены его дома. Солнце здесь действительно держалось почти весь день, и место подходило для небольшого аптекарского огорода.

— Место уже выбрал, значит, половину дела сделал, — сказал я.

Прохор подозрительно прищурился.

— Сами копать будете?

— Нет, — усмехнулся я, хотя мог бы. — Дам двух подростков.

Старик моментально помрачнел.

— Мне не дети нужны, а работники.

— Если научишь — будут работники, — возразил я. — Пусть копают, воду таскают и сушат травы, а ты им показываешь, что можно рвать, а к чему лучше даже руками не прикасаться.

Прохор задумался, хотя по лицу было видно, что идея ему всё ещё не нравится.

— Учатся они плохо эти молодые.

— Отлично, значит, задача у тебя большая.

Старик засопел, но спорить не стал.

— И нечего кривиться, — добавил я. — Лекарства нам сейчас нужны не меньше наконечников.

Это подействовало. Прохор выпрямился, а раздражение в его лице сменилось деловой сосредоточенностью.

— Вот тут вы правы, — глаза старика неожиданно загорелись. — Вот увидите, ваше сиятельство. Я их так обучу, что этот лесной пень Мирослав ещё завидовать будет.

— Вот это совсем другая песня, — усмехнулся я. — Желаю успехов в наставничестве.

У кузницы было жарко, горн ревел, а Лука вместе с сыновьями возился возле массивной деревянной станины, на которой стоял механизм, напоминающий здоровенный арбалет. Вот это уже интереснее.

— Готов? — спросил я, подходя ближе.

— Почти, — ответил Лука и выпрямился, вытирая пот со лба. — Тяжёлый вышел.

Я подошёл к станине и попробовал приподнять её, но почти сразу понял, что затея была бессмысленной.

— Очень тяжёлый.

— Зато рукой такое не натянешь, — заметил кузнец и указал на простенький ворот сбоку. — Двое крутят, третий заряжает.

На станине лежал болт, почти копьё: толстое древко и массивный четырёхгранный наконечник.

— Испытывали?

— Ждал вас, — Лука пожал плечами. — Ваша задумка.

— Тащите наружу, — распорядился я.

Через несколько минут станковый арбалет выволокли за кузницу и поставили напротив толстого старого бревна, которое специально вкопали в землю. Лука с сыном начали крутить ворот, тетива натянулась, а древесина станины тихо заскрипела.