— Не мешайте, — повторил Гулидиен.

И сиде не мешали, пока последний образ грёзы не растаял, оставив после себя лишь холодный камень под коленями и далёкий голос, читающий псалмы. Немайн медленно открыла глаза — храм, люди, реальность. И она — уже другая. Самую чуточку, но другая.

— Мне страшно за тебя.

— Оставь свои заботы.

— Ты — господин себе.

— Куда себя мне деть?

— Вся жизнь — твоя.

— Ни четверти, ни сотой.

— Ты в силах изменить.

— Есть воск и медь.

— Взлететь ты можешь.

— Нет, могу истлеть.

— Ты лучше, чем ты есть.

— Оставь кадило.

— Взгляни на небеса.

— Зачем? Я отвернусь.

— Ученье есть.

— Но ты не научила.

— Я промолчу.

— А я, я обойдусь.

Франсуа Вийон

Моридун. Мансио. Храм. Базилика.

Как обычно после пробуждения, Немайн потянулась, как довольная кошка, чувствуя, как энергия наполняет каждую мышцу. «Грёза» действительно заменяла сон — полноценные несколько часов, причём из времён нормальной жизни, до того, как авария положила начало растянутому во времени умиранию или до тоскливого существования в родосской крепости, когда серая, бессмысленная явь мало отличалась от тоскливой полудрёмы. Во рту, правда, было неприятно сухо, да и живот подводило от желания поскорей пообедать. Обычно сида шла в церковь после полуденного перекуса, и то потом хотелось перехватить кусок. Анна сунула ей в руки уже открытую флягу, и сида немедленно отхлебнула.

Напиток во фляге ученицы был похож на больничный компот, каким поят в первый раз после операции — без сахара, мякоть отфильтрована. Мёд дорог, тростниковый сахар сюда не довозят даже как редкое лакомство, ну а мякотью Анна просто не желает забивать флягу. Стеклянный сосуд франкского производства, в отличие от обычных солдатских разъёмных баклаг мыть было неудобно, зато стенки не впитывали налитый напиток и не покрывались слизью.

Когда последние капли отвара отыграли приятной кислинкой на языке, Немайн с видимым сожалением вернула флягу ученице, утёрла губы, чинно произнесла:

— Благодарю, Анна Иоанновна. Что бы я без твоих забот делала?

— Воду с уксусом бы пила и желудок портила, — ученица резким движением заткнула флягу. Немайн даже пожалела её немного. Мало того, что Анна, не желая того, обзавелась родством, за которое не глядя сносят голову, так ещё, похоже, заполучила, помимо действительно мудрой наставницы, третью дочь. Немайн ничуть не обольщалась насчёт своей способности жить в позднеантичном мире без посторонней помощи. Наполовину — пришелица из будущего, наполовину — императорская дочь. Со временем она всему научится — так и дети ведь вырастают.

А ещё, судя по выражению лиц стоящих вокруг людей, отчество на непонятном здесь языке к Анне всё-таки прилипнет. И станет «Иоанновна» в её семье обычным прозвищем-когноменом для девочек… даже если папу зовут по-другому.

Защитник, между тем, коротко заметил:

— Беседовать стоя неудобно, да и не стоит отвлекать людей, что пришли в храм явно не глазеть на нас. Я велел сервировать в базилике лёгкий завтрак. Не скажу, что там так уж нагромоздили яств, но уж чем Бог послал…

Немайн могла бы с ним поспорить. За немногие дни, что она ходила в церковь, по сути, спать, людей в храме прибавилось — причём именно в эти часы. Моридунцев она не осуждала, наоборот, радовалась, что горожане любознательны и ненавязчивы разом.

С другой стороны… спорить не хотелось. Гораздо лучше поговорить за трапезой, чем оказаться то ли подозрительным субъектом под допросом, то ли грешницей на покаянии. Так что — кивнула и пошагала за ним, раздвигающим толпу одним присутствием.

Этому ей тоже придётся учиться. У Клотена, у являющегося в грёзах императора Ираклия… да и у церковников тоже. Вот как отец Луций оттёр от неё и ученицу, и только что бывшую рядом Екатерину Глантауи — целую стефанофору! Но вот он дышит в полушаге и негромко говорит:

— Поговорить действительно надо, великолепная. Что люди чаще стали приходить во храм Божий, это хорошо. Но некоторые, похоже, молятся не на образы святых, а на тебя. Я велел служителям пресекать… но им уже раз пришлось убирать цветы, возложенные на место, где ты обычно сидишь. А ещё вот. Держи, это тебе.

Немайн приняла из его рук тонкую свинцовую табличку с нацарапанным текстом. Свинец был тёплым и чуть липким, будто его долго сжимали в кулаке перед передачей. «Почерк», если его вообще можно так назвать, был жуткий, латынь корявая, но понять было можно. И от понимания у сиды волосы начали дыбом вставать, уши развернулись строго назад и плотно прижались к голове, а глаза сузились в смотровую щель.

На табличке значилось:

«Свинец этот поднесён Немайн-Немезиде, да вселит она ужас в злых и ввергнет их в страдание! Пусть тот, кто украл у меня алую шаль из козьего пуха, подвергнется каре. Да потеряет вор кровь и здоровье, да обрушится на него то, чего мы просим у гневных богинь.»

Немайн действительно ощутила себя «гневной богиней», только в глотку вцепиться хотела не вору, а автору анонимки. Впрочем… «богиням» же писано. Возможно, подразумевалось, что Немайн знает, кто автор. Немайн пожалела, что автор жалобы так ошибся — или, судя по украденной вещи, ошиблась. Это же надо было так подгадить!

Как сида сумела задавить в себе злость — сама не поняла, и всё-таки — улыбнулась и почти весело проворковала:

— Так это к вигилам! Сразу два преступления: воровство и обращение к демонам с целью злоделания. Я тут причём?

— Так пишут-то тебе?

— Пишут Немайн-Немезиде, языческому божеству. Я не «та самая» Немайн, устала уже говорить. Просто зовут меня так. Флавия Немайн.

— Язычники… да и многие христиане видят в тебе «ту самую».

Немайн пожала плечами.

— Разъясняйте. Проповедуйте. Вообще — покажите, что вы умеете и желаете делать ту работу, за которую хотите десятину. Впрочем, могу вам немного помочь. Завтра будет освящение меча — могу пообещать бороться со злом и злоделанием.

Несколько шагов отец Луций молчал. Потом вздохнул, покачал головой.

— Знаешь ли, великолепная, я откажусь от такой помощи. Если сама Немайн-Неметона-Немезида-Сулис-Минерва-Афина-кто-там-ещё пообещает в церкви бороться со злом во имя Божие… Знаешь, сколько табличек в храм нанесут?

«Нагромоздили» в пиршественном зале базилики не то, чтобы скромно, но с некоей претензией на библейскую простоту: хлеба и рыбы. Пшеничные булочки, полюбившийся сиде «серый» хлеб для соусов, неожиданно пышные полоски ячменно-овсяных хлебцев соседствовали с любой рыбой, какую только можно вообразить, от полосок солёного тунца и селёдки «мгновенной» засолки до жареной на вертеле форели, тушёных в пиве угрей и даже вяленой акулы!

Всё, что могло попасться на крючок, попасться в ловушку или сеть, или стать жертвой гарпуна — было тут.

— Э, — сказала Немайн. — Сегодня что, четверг?

— Просто мы заметили, что любишь рыбку, — улыбнулась Екатерина. — Вот и решили подсластить неприятный разговор.

— Точней, полить его рыбным соусом!

Если диведцы в большинстве своём числили себя римлянами, а потом уже считались, кто из какого народа произошёл, то гарума на столе не могло не быть — разумеется, обильно сдобренного местными травами, особенно тмином, и разведённого маслом. Привозным, африканским, оливковым.

Слуг, что подали на стол дары морей и нив, прогнали. У дверей встала стража — не городские вигилы, всадники комитата Защитника.

— Лишних ушей нам не надо, — сказал Гулидиен. — Да, отец Луций, табличку с проклятием отдай мне: передам по принадлежности вместе с приказом тщательно расследовать дело. Малефиков в моих городе и государстве я не потерплю.